Долой филологов!

Этот памфлет писался под впечатлением от красноярской филологической тусовки. Сразу оговорюсь: не все филологи таковы. Но и не все не-филологи не таковы.

ДОЛОЙ ФИЛОЛОГОВ!

Красноярский филфак — это плесень, это какое-то извращение, противоестественный гибрид цирка и семинарии. После общения с типичным современным филологом (верю, что где-то существуют исключения, однако же подтверждающие правило) остаётся чувство почти физической нечистоты. Я знаю, о чём говорю: я сам филолог.

Собственно, в Красноярске два филфака – в Педагогическом университете и в Сибирском федеральном университете. Однако разница между ними только в том, что каждая из этих тусовок претендует на то, чтобы более подходить под нижеследующее определение, чем конкуренты.

Наш филолог, в подавляющем большинстве случаев, консерватор, мистик и пустобрёх. Некомпетентен практически в любой сфере, включая свою специальность. В смежных областях: истории, философии — глубоко невежествен.

К услугам оправдания его невежественности «герменевтический метод», который гласит: изучать текст надо исходя из этого же самого текста. Красота! Ни тебе исторического подхода, ни тебе анализа биографии, психологии и идеологии автора — одни символы, архетипы и скрытые цитаты из Библии1.

Доцент филфака А. является поклонником Юнга и анализ произведения сводит к поиску архетипов Христа и Антихриста. Определить эти архетипы очень просто: в биографии Антихриста обязательно должно присутствовать «злое рождение», то есть ежели персонаж рождён вне брака, значит, он воплощает зло. Таким образом изучение гоголевских «Мёртвых душ» или «Нови» Тургенева сводится к поиску сходств главного героя с сатаной: в ход идёт любое упоминание огня, серы, цвет волос, обстоятельства рождения персонажа. Допустим, собрав все эти улики, мы убедили себя, что тургеневский Нежданов очень похож на дьявола — что же дальше? Позволяет ли это глубже понять образ Нежданова или образ Антихриста? Нет. Какие выводы мы должны сделать? Что все «непокорствующие начальникам» — суть бесы? Допустим. Что дальше? Кропить ослушников святой водой? В 1917 году как-то не помогло. Или это означает, что всем студентам надобно обратиться к церкви и побольше молиться? Хорошо. Церковники давно ломятся в учебные заведения. Вот только господину А. и его коллегам тогда уже в этих заведениях делать будет нечего. Если уж попы приберут к рукам образование, то все эти полуучёные с их книжками окажутся не при делах. Но так далеко филолог не заглядывает: он со дня на день пришествия христова ожидает.

Чтобы ещё надёжнее забаррикадировать мозг от лишних знаний, филолог исповедует идеализм. То есть он ищет источник всех мировых явлений в душе человека или, в крайнем случае, в языке. Например, человеческое самосознание таким образом возникло оттого, что человек его сначала выдумал, назвал специальным словом. То же самое с подсознанием, феодализмом и т. п. И наоборот: раз уж существуют понятия «бог», «чёрт», «колдун», значит, и явления эти реально существуют.

Несмотря на веру в слова, которые «становятся плотью», филолог не знает, что такое «идеализм», «консерватизм», «национализм», «иррационализм», то есть не понимает названий собственных болезней. Зато он разбирается в догматах церкви, знает, чем «единосущие» отличается от «подобосущия», освоил учение Рериха и Блаватской. По уровню своего развития он близок к средневековому проповеднику, годному, чтобы фальшивыми чудесами морочить головы неграмотных крестьян.

Филолог, как правило, косноязычен. Парадокс? Нет. Это следствие чтения книг русских или немецких религиозных философов и структуралистов-постмодернистов. Речь ему нужна не для того, чтобы ясно излагать свои мысли окружающим, а для того, чтобы «пудрить мозги», «наводить тень на плетень» или попросту «гнать пургу». Через полчаса такой «пурги» из псевдонаучных терминов, метафор, цитат и даже анекдотов неподготовленная аудитория впадает в транс и становится достаточно внушаема. Провалы в логике филолог старается заполнять харизмой, а если нет харизмы — подойдёт обычное хамство (См. рассказ Шукшина «Срезал»).

Впрочем, филолог зачастую внешне благодушен, поскольку верен заветам отцов церкви и прорабов Перестройки — Лотмана, Лихачёва и Аверинцева. От последних он узнал, каким должен быть настоящий интеллигент2: брать пример с аристократов (не со всяких там Станкевичей и Толстых, а с галантных светских львов и салонных прелестниц); быть снисходительным к «простому народу», понимать, что, если кого-то там секут, то исключительно для его же пользы; вообще быть лояльным к власти, верноподданным рыцарем империи, если не реально существующей, то одной из исчезнувших, но желательно, конечно, матушки-Руси, представляя её в лубочных и сусальных тонах.

Нет, филолог ни в коем случае не расист, но русских считает ближе к богу, а евреев недолюбливает (этому он научился у Достоевского). Известны мне даже такие казусы, когда филологи явно нерусской национальности являлись ярыми русскими националистами, любили царя Николя-2 и прочее.

Кстати, о Достоевском. Он, конечно, гениальный писатель и всё такое прочее, но разрешите мне его всё-таки не любить. Пусть меня извинит хотя бы то, что я честно и по-полной отлюбил его за время учёбы на филфаке. Наверное, любовь к Достоевскому обусловливается отсутствием социального опыта и ещё каким-то сдвигом в психике, поскольку здоровый взрослый человек при чтении этих книг испытывает ощущение, будто он оказался в одной комнате с буйнопомешанным, который непрерывно лезет на стены и угрожает покончить с собой. Так что невольно начинаешь задумываться, за что тебе такое мучение, и не лучше ли пойти подышать воздухом. Но филологи считают Достоевского великим мыслителем и пророком. Если спросить, что же он открыл и напророчил, то они, ссылаясь на роман «Бесы», заявляют, что Фёдор Михайлович предсказал и детально описал русскую революцию. Однако, как мы помним, истории филологи не знают, а потому 1905 год путают с 1917, Февраль с Октябрём, а Ленина с Брежневым (благо, что оба Ильичи).

Вообще список филологических симпатий и антипатий довольно предсказуем: филологи любят Достоевского (пророк!) и не любят Толстого (графоман, безбожник); любят Гоголя (мистик!) и не любят Горького (якшался с большевиками). Ещё они не любят Некрасова, Салтыкова-Щедрина, Белинского, Герцена, Чернышевского, и даже либерал Тургенев кажется им «мечтателем опасным». Им нравится Серебряный век русской литературы, особенно его эмигрантская часть, а послеоктябрьская литература отвергается полностью. Из ненавистной им советской литературы исключение делается только для писателей-деревенщиков, тем более, что многие из них дожили до Перестройки и приобщились к «русскому духовному ренессансу» 1990-х годов. Зарубежная литература для них сводится к североамериканской, французской, немецкой, английской, японской и Борхесу. Поэтому, если вы слышите от филологов слова «заграница», «другие страны» или «весь остальной мир», то речь, как правило, идёт об Англии, Франции, Германии, США и иногда Японии. Остальные страны со своей культурой в их головы не помещаются: место занято религией и национальной идеей.

Из музыки юные филологи предпочитают русский рок и каждый раз, слыша в песне Шевчука или Макаревича слово «бог», испытывают маленький экстаз. БГ особенно мил их сердцу не только тем, что носит бороду и нашёл максимальное количество метафор для определения бога, но и тем, что в песнях группы «Аквариум» всё вроде бы очень глубоко и серьёзно, а вроде бы и по-приколу. Вот молодец, всегда умеет отбрехаться от каверзного вопроса!

Вести честный и открытый диалог филолог не умеет. Он вообще асоциален. Если его ближайшие собратья, философы, способны без мыла пролезть в чиновники, то филолог, чаще всего, оседает на тех же кафедрах, которые его произвели, либо идёт в школу издеваться над детишками, но непременно старается подкармливаться и от РПЦ. В церкви филолога несколько презирают за отсутствие связей в силовых структурах, но ценят за преданность и завидуют его знанию Библии.

Преподавателей филфака В. И С. часто можно встретить на православных мероприятиях, где они произносят торжественные речи и целуют руку архиепископу. И это при том, что С. Еще не так давно рассказывала студентам о теософском учении Рериха и объясняла, как попасть в Шамбалу. После преобразования КГУ в СибФУ с последовавшим дележом портфелей часть преподавателей оказалась на вольных хлебах. С. устроилась преподавать в Железнодорожный техникум, где окончательно уверовала, поскольку РЖД и РПЦ – тесно сотрудничающие конторы. Теперь С. проводит для студентов встречи с представителями духовенства. В. участвует в организации публичных мероприятий Красноярской епархии РПЦ.

Должен сознаться, что, отучившись на филфаке, я стал глупее, чем был, когда поступал. К одиннадцатому классу школы я был типичным восторженным поклонником российской словесности: мне нравились и Толстой, и Горький, и Блок, и, конечно, Пушкин. Я мечтал «служить России и народу», считал, что интеллигент должен заниматься просвещением общества и познанием истины — в-общем, напоминал романтика-идеалиста перестроечного периода. А покинул филфак я православным мракобесом в духе консерватора николаевской эпохи, а моими любимыми писателями сделались Достоевский, Шмелёв и Бердяев. Все эти пять лет мне вдалбливали в мозг уваровскую триаду, пичкали суевериями и предрассудками. Конечно, этим занимались не все преподаватели — остальные просто бубнили нечто бесцветное: имена, цифры, названия. Ни один преподаватель не сумел предложить нам, студентам, внятного метода анализа художественных произведений, биографии авторов — вообще научного подхода к анализу явлений действительности, хотя такая потребность в некоторых из нас жила. А ведь в рамках почти любой гуманитарной дисциплины можно рассказать об очень многом, дать целостную картину человечества в его развитии.

Наши преподаватели были милыми старичками, «хорошими в сущности людьми», но ни одному из них я не могу сказать спасибо. Как отвратительно и жутко через десять лет после собственного выпуска встречать юных, едва покинувших университет филологов, и слышать от них весь стандартный набор предрассудков и стереотипов, которыми обладал сам, когда закончил филфак. И я тогда, как и они теперь, считал себя оригинальной личностью, индивидуальностью. И они теперь, как и я тогда, убеждены, что вся эта плесень, которой заросли их мозги, является продуктом их свободного развития и самостоятельного мышления. Но стоит спросить их: «почему вы считаете именно так, а не иначе?» — и их лица делаются жалкими или злыми. В итоге, по окончании учёбы мне пришлось начинать своё образование практически с нуля и «мучительно, по капле» выдавливать из себя филолога.

Быть может, несколько жестоко и в корне неправильно так говорить, но уничтожение российского образования (под видом его реформы) имеет кой-какие плюсы: филологов станет меньше. Чем меньше таких филологов, тем лучше. И поэтому я, перефразируя Шварца, скажу: «Убейте филолога в себе!»

Поймите, при всём сказанном, я глубоко убеждён, что изучение мировой и отечественной художественной литературы необходимо каждому человеку. Она делает мудрее, тоньше, она воспитывает идеалы, прививает моральные ценности, без которых любая учёность бесплодна, а знание мертво. Без идеалов и ценностей невозможен тот внутренний стержень, который делает человека сильным и несгибаемым в любых обстоятельствах, который делает человека личностью, позволяет «выдавить из себя раба». Без внутренней системы убеждений и нравственных норм невозможны настоящие любовь и дружба. Высшие достижения мирового искусства помогают сформировать эту систему. Литературу (как и музыку и живопись) нужно уметь понимать, а значит необходимо изучать и преподавать. Именно любовью к литературе, болью за неё и вызвана моя искренняя ненависть к современной филологии.

1Евангелие — это книга книг, текст текстов, стало быть любое произведение восходит к ней.

2Хотя никаким интеллигентом наш филолог не является. Он типичный интеллектуал — работник умственной сферы, не более того.

%d такие блоггеры, как:
search previous next tag category expand menu location phone mail time cart zoom edit close