Формула. Глава 18. Общество

Самая тяжелая форма паранойиэто конформизм.

Николай Сосновский. Забриски-Rider.5

Но прежде, чем перейти к главному, хотелось бы прояснить, что же я вынес из своего столичного бытия. Нарочно подчёркиваю столичный статус «города на Неве», поскольку позже мне довелось жить в Москве, и многие наблюдения оказались сходными.

Прежде всего, я затвердил правила пользования эскалатором. Как пел Окуджава, «те, кто стоятвстают в правый ряд, но те, кто идут, всегда должны держаться левой стороны». Это принципиально, потому что жизнь в мегаполисе идёт в особом ритме. Она жёстко делится на пребывание в помещениях и на перемещение между ними. Дома или в офисе могут царить тишина и покой, но вне их стен, а особенно в метро ты попадаешь в плотный поток людей, к которым вынужден относиться как к движущимся препятствиям. Поэтому каждый, кто вдруг захотел вырваться из общего потока, повернуть, остановиться или хотя бы замедлить бег, вызывает всеобщее раздражение, порой приводящее столичных обывателей к стычкам и всплескам агрессии. Да если бы они не курили непрерывно, если бы не пили пиво по вечерам, если бы не употребляли наркотики в ночных клубах — они вы вцепились друг другу в глотки.

Дело, конечно, не только в уличном движении и поведении в общественном транспорте, но в общей скученности людей, поставленных в ситуацию непрерывной борьбы друг с другом за жизненное пространство. Люди бегут по корридорам, тоннелям, переходам сопровождаемые окриками из репродукторов, атакуемые со всех сторон навязчивой рекламой. Они пытаются купить себе островок индивидуального пространства и обогнать других, залезая в автомобили, но в итоге толкаются в бесконечных пробках, которые сами создали, подрезают и сбивают друг друга, а порой даже хватаются за оружие. Я ехал в Санкт-Петербург как в средоточие культуры, а попал в океан хамства и грубости. Обитатели столицы срывали свою злость на самых беззащитных; как правило на бедных и молодых. Стариков ещё как-то жалели, молодым не прощали ничего. Надо сказать, меня обижали не часто, но нередко я становился свидетелем, как прилично одетые люди, очевидно с высшим образованием, ни с того ни с сего унижали молоденькую продавщицу. Причём намеренно выискивали взглядом самую кроткую.

У выходов из метро дежурили распространители бумажной рекламы. На эту работу любили нанимать чернокожих. Некоторые из них были угрюмы, другие приветливо улыбались. Мне было их жалко. Понимаю, как отозвались бы о моём чувстве правые: мол, нечего их жалеть, они сами виноваты. Пусть побольше вкалывают, и тогда они станут большими начальниками. А раз они бедные — значит, дураки или лентяи. Знаю, что сказали бы левые: нечего их жалеть, пусть делают социальную революцию, пусть борются с угнетением. И всё-таки мне было жалко этих людей, которые заглядывали прохожим в глаза и пытались совать им какие-то бумажки, или продавцов всевозможной ерунды в электричках. Ведь не с детства они занимали такие неприятные места в обществе — что-то стряхнуло их на нижние этажи социальной пирамиды. «Сегодня они, а завтра я», — мелькало в мозгу. Ведь я и сам был жалким продавцом, на котором заведующий срывал свою злость.

Озлобленность мещан перерастала в шовинизм и даже расизм. Не даром кто-то сказал, что фашизмэто озверевшее мещанство. Классическое «понаехали» и издевательское «сами мы не местные» высказывалось столичными жителями в адрес приезжих провинциалов вроде меня, в адрес мигрантов из республик бывшего СССР и даже в адрес друг друга. Очень часто я слышал, как вполне славянской внешности люди обзывали друг друга «чурками», если им случалось сцепиться в метро. Раньше я подобное видел только в фильмах про нацистскую германию, где расовое определение могло стать ругательством. Под респектабельным внешним видом этих людей прятались сознаньица лавочников и базарных торговок.

Конечно, дело не только в Москве и Петербурге: хамства хватало и в других городах, и во мне самом. Но столицы упорно держали пальму первенства и словно бы ставили производство обывателей и мещан на поток. Принято считать, что провинциалы «проще и душевнее», я бы сказал наоборот: после столиц они показались мне «интеллигентнее и культурнее». Рыба гниёт с головы.

Опять же, нельзя сказать, что я не встречал интеллигентных и просто хороших людей в метрополии, но они скорее производили впечатление каких-то чудаков и даже сумасшедших. То ли они выглядели ненормальными на фоне посредственностей, то ли их психика действительно не выдерживала постоянного конфликта со средой. Кстати, количество клинических сумасшедших в мегаполисах тоже оказывалось рекордным, чем подтверждалась враждебность этого пространства человеку.

Свою нервозность и задёрганность жители мегаполиса также компенсировали едой. Ели все непрерывно, на каждом углу были расположены рестораны, забегаловки и кафе. В еде буржуа очень разборчивы, им быстро надоедают одни и те же блюда, они разбираются в нюансах и готовы бесконечно говорить о кухнях разных народов. Деловые или дружеские, да вообще любые встречи как правило проводятся в тех же кафе. Если организации необходимо расположить к себе журналистов, инспекторов или какую-то делегацию, то их непрерывно, обильно и дорого кормят. Поглощение пищи заменяет многие другие наслаждения. На втором месте стоит алкоголь. Действие этого закона я испытал и на себе: когда я работал в магазине и проводил по 10 часов в день стоя навытяжку под обстрелом издевательских замечаний обиженного на весь мир начальника, то первую половину смены меня утешала мысль о предстоящем обеде и том физическом удовольствии, которое доставит мне еда. Во вторую половину смены я думал о том, как заверну в фаст-фуд по дороге домой.

Кстати, на конвейер мещанства работали не только «минусы», но и «плюсы» столиц. Здесь было больше рекламы, торговых площадей, ночных клубов, здесь регулярно выступали поп-певцы, даже в крупных магазинах кто-нибудть постоянно вопил в микрофон, масс-культура предлагала новейший перечень высокотехнологичных, но примитивных по форме и содержанию увеселений. Здесь же располагались и музеи с величайшими произведениями искусства, но в Эрмитаже была та же толчея, что и в метро, туда-сюда носились табуны пожилых интуристов, озаряемые вспышками фотоаппаратов. А многие менее знаменитые места пустовали, закрывались или деградировали и начинали устраивать на своих площадях выставки восковых фигур, инструментов пыток или «современного искусства», то есть банальной чернухи. Бесспорно, мне было приятно бродить по улицам, где на каждом доме висели мемориальные доски, где на каждой улице наследили великие люди, но мне вдруг показалось, что всё главное здесь уже случилось, и для меня просто нет места.

Но вернёмся к обывателям. Мещанство я, конечно, ненавидел, но я не знал, как относиться к самим мещанам. Ненавидеть и презирать их я себе не позволял: ведь я был христианином. А святые отцы учили, что надо ненавидеть не самого человека, а его грех. Но вот вопрос, как отделить человека от его пороков, а главное, что останется после такого расчленения? Типовые священные болванки? Тем более, что другие отцы церкви учили, что всё хорошее в человекеот бога. Так что же от человека? За вычетом чёрта и бога оставалась одна пустота. За что же отправлять его в ад или в рай, если он всего лишь сосуд, в который добро и зло «отливают» по мере возможности?

Отсюда я вывел очередную поэтическую формулу:

Вновь, словно сумерки богов, кипит резня меж нами,
Сквозь петлю, как в окно, мы наблюдаем сны,
Он на распятье пригвождён, словно развёл руками
Перед ним нет заслуг, и значит нет вины…

Я запрещал себе, и всё-таки я ненавидел этих узколобых филистеровза то, что они вели борьбу не на равных. В жестокой, зоологической, насквозь буржуазной идее борьбы всех против всех тем не менее содержалась идея всеобщего равенства во всеобщей грызне. Но мещане (теперь я говорю обо всех мещанах, а не только об их стличном авангарде) почему-то считали себя лучше, выше других. Видимо, для этого им как воздух были нужны нищие, гастарбайтеры, представители низших рас и варварских культур. Чтобы себя считать лучше и выше по признаку благосостояния, прописки, гражданства и обладания новейшими фетишами потребления. О, с каким кровожадным наслаждением они снимали на свои телефоны бомжей, выталкивали из вагонов людей другого цвета кожи или горланили об ужесточении миграционного законодательства. В то время как в столицах именно обладатели низшего статуса оказывались настоящими людьми. В любой фирме самыми начитанными сотрудниками являлись курьреы, самыми приятными собеседникамиприезжие. А однажды, когда я с одной съёмной квартиры на другую тащил свой отяжелевший рюкзак, прохожий пьянчужка бомжеватого вида совершенно бескорыстно помог мне его донести. А я взамен помог ему дотащить до скамейки задремавшего на клумбе приятеля. Нет, я не одобряю пьянства, но я понимал, что волей обстоятельств запросто могу оказаться в подобной ситуации. Я не проводил грани, или проводил её не там, где самодовольные мещане.

Например, при всей своей открытой ненависти к нищим и скрытой ненависти друг к другу, они очень жалели животных, устраивали для них всякие приюты и сборы средств, нередко даже брали к себе кошек с улицы. Вообще, они нередко заводили домашних питомцев и давали им иностранные именаДэйзи или Джерри. Наверное, для того, чтобы больше походить на персонажей американских фильмов и им подобной кинопродукции. Да, современное кино снимается для них, для них Интернет завален картинками с изображениями сердец и автомобилей с подписями «Поверь в мечту» или «Поверь в себя». Мне не хотелось верить ни в них, ни в их мечты. Весь окружающий мир жестокости, ненависти и зависти и был их утопией, он был выстроен ради их комфорта.

Конечно, для того, чтобы называть кого-то «они», должны существовать и какие-то «мы». А я пока таких людей вокруг себя не видел. Я был одинок со своим странноватым Иисусом во внутреннем кармане сознания, да вот мелькнул в моей жизни какой-то непонятный, хотя и вызвавший уважение, Коля. Я, конечно, уважал людей труда, таких, как мой дедушка, как армяне, которые строили церковь…

— Эй, студент! позвали меня соседи по вагону. Я спрыгнул с верхней полки.

— Ты вот умный такой, чистенький, а мы народ простоймы руками работаем, сказали мужики.

— Работатьдело хорошее, пробормотал я, погружённый в свои мысли, рассеянно скользя глазами по их грубым лицам. Вообще, может быть, мне следовало испугаться? Столько всяких неприятностей случается в поезде. Вон, в тамбуре улыбчивый парень спросил у другого прикурить да и бросился на него с ножом. Начальник поезда скручивал парню руки изолентой. Старушка на боковушке вслух разговаривает со своей мёртвой матерью, а проводницу принимает за милиционера…

— Ну, а как ты относишься к тому, что вот мы добываем уголь, а всякие там «эффективные менеджеры» нам зарплату начисляют и пьют шампанское на корпоративах?

— Гнать их всех надо, пробормотал я, всё ещё разговаривая сам с собой.

— Вот это да! захохотали мужики. Да ты прямо Ленин. Лопоухий дембелёк с пустыми щенячьими глазами разломил об колено гармошку и запел о трактористах. Мужики стали лить водку в мою кружку.

— Зря вы пьёте, сказал я и полез наверх.

Дмитрий Косяков. 2012-2013 гг.

Формула. Часть 1. Смерть.

Формула. Глава 2. Отец (начало)

Формула. Глава 3. Дедушка.

Формула. Глава 4. Отец (окончание)

Формула. Главы 5, 6.

Формула. Глава 7. Ролевые игры.

Формула. Глава 8. Писать.

Формула. Глава 9. Бог (начало).

Формула. Глава 10. Друзья, университет.

Формула. Глава 11. Больше бога!

Формула. Глава 12. Рок.

Формула. Глава 13. Друзья, рок.

Формула. Глава 14. Кладбище домашних талантов

Формула. Глава 15. Любовь

Формула. Глава 16. Работа.

Проза

Формула. Глава 18. Общество: Один комментарий

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s