Направление. Часть 2. Фрагмент 2

— Да, запустение, — пожал плечами Аркаша.

При входе висела афишка с расписанием концертов. Но названия этих групп ни о чём им не говорили.

Когда спускались по лестнице, Мила снова щёлкала фотоаппаратом и дёргала Аркашу за рукав: «Посмотри, классно же!» Он в ответ кивал головой, но в сердце его была пустота. Совсем не того он ждал. Он ждал чуда, ради которого он приехал, и которое всё не происходило.

У Милы было отличное настроение: всё окружающее ей нравилось, казалось близким и родным. Об этих кафешках, об этих дворах-колодцах она мечтала уже давно, она готова была раствориться во всём этом, как в кислоте. Аркаша же был насторожен, смотрел по сторонам почти угрюмо. Чувствовал, что окружающее великолепие подавляет его. Особенно это ощущалось в метро, где приходилось подчиняться стремительному темпу движения человеческого потока или, наоборот, ползти черепашьим шагом. Грохот поездов, стены и своды переходов давили со всех сторон. А Мила была в упоении и будто бы даже простила Аркаше всё и лезла целоваться прямо в вагоне.

Комнатка, в которой им предстояло жить, находилась вдали от исторического центра. И, неожиданно для себя, Аркаша в этом типовом районе ощутил что-то родное. Эти советские девятиэтажки, эта геометрия дворов были почти такие же, как в его родном сибирском городе. Вот только не было гор на горизонте — лишь стены, стены, стены, дороги и автомобили.

Были в этом отдалённом от центра районе и более существенные минусы: до ближайшей остановки метро приходилось топать минут сорок быстрым шагом. Либо пользоваться услугами автобуса. Но автобусы в Питере оказались особенные: администрация только-только «в качестве эксперимента» придумала ввести в них турникеты и оплату по карточкам. Аркаша заглянул в распахнувшиеся дверцы автобуса, увидел эту странную систему и в недоумении отпрянул. Больше он не пытался пользоваться столичным наземным транспортом.

От станции метро к месту назначения они двигались с Милой пешком, ориентируясь по купленному путеводителю. Смеркалось, крошечные изображения домиков и улиц на схеме было почти не различить, Аркаша тащил поклажу и усталую Милу. Они пересекали необозримый пустырь и вот заметили поблизости движение. Параллельно им бежала стая из пяти собак.

У Аркаши внутри похолодело: он не любил и боялся собак, поскольку никогда не понимал этих животных. Вот так проходишь мимо собачки, а она ни с того ни с сего, подумав что-то своё, вдруг разразится лаем или даже попытается цапнуть за ногу.

Поначалу эти псы вроде бы даже и не обращали на них внимания, просто бежали рядом, но вдруг крупный чёрный вожак решительно повернул в их сторону. Собаки залаяли, оскалились, чёрный пёс ринулся первым. И тут у Аркаши сработал рефлекс, выработанный в стычках с родными хулиганами: он уронил вещи на землю и выхватил из кармана газовый баллончик. Нажатие кнопки, освобождение струи — и вожак покатился по грязи, жалобно скуля. Его шелудивое воинство тут же бросилось наутёк.

Аркаша с трудом перевёл дух и стал поднимать вещи. Руки слегка дрожали, всё-таки он был не боец. Зато Мила пожала плечами, она ничуть не испугалась и даже не вынула рук из карманов. Аркаша был слегка уязвлён: он-то чувствовал себя героем…

Дом, в котором им с Милой предстояло проживать, был когда-то общежитием. И вот несколько комнат с общей кухней и санузлом здесь были превращены в одну квартиру, которую занимала семья инженера Сизикова. Но одна из этих комнат каким-то приватизационным чудом осталась в собственности маминого давнего приятеля. И эта комната вечно стояла пустой. В неё и въехали Аркаша и Мила.

У инженера Сизикова были жена и двое детей. Конечно, все они отнеслись без энтузиазма к появлению двух новых жильцов. Но в силу несокрушимой питерской интеллигентности лишь поджали губы и процедили: «Милости просим». Так Аркаша стал бедным родственником.

Они с Милой устроились в комнатке, но всё равно санузел и душ приходилось делить с хозяевами, за кипятком заглядывать на кухню. Да и в самой комнатке новые жильцы старались не шуметь и не скрипеть кроватью. Радовались ли, ссорились — говорить приходилось одинаково тихо. Прежде чем выйти из комнаты, прислушивались: как обстановка снаружи. Хозяева ничем не выказывали своего неудовольствия, но по всему было ясно, что лишние люди в доме им ни к чему. Поэтому в коридорах Аркаша и Мила отделывались парой дежурных фраз и прятали глаза.

Мила отказывалась показываться из комнаты и за водой и прочими надобностями обычно посылала своего кавалера. Аркаша силился быть приветливым и общительным с хозяевами.

Как-то он купил дешёвый зефир и отважился присоединиться попить чаю с инженером Сизиковым. Тот стал рассказывать ему о каких-то станциях и подстанциях, но почему-то очень быстро перескочил на другое — принялся зачем-то ругать Маркса.

— Маркс-то был не прав, — рассуждал инженер, — и всё происходит вовсе не «по Марксу»! И интересен он только всяким профессорам, то есть состоятельным людям, а его любимому пролетариату на него плевать.

Аркаше было скучно и совершенно непонятно и про подстанции, и про Маркса, так что он невольно разглядывал клеёнчатую скатерть и сизиковские седые усы. А хозяин продолжал горячиться:

— Тоже придумали: «Гегемон! Гегемон!» Да какие они гегемоны! Им бы только права качать. А нас, интеллигентов, квалифицированных работников, ещё побольше их будет. Мы интеллектуалы, так нас надо и делать главнее всех. А то у них чуть что — профсоюзы. А у нас почему-то ничего нету.

Во время всей тирады Аркаша не вставил ни одного слова, если не считать вежливого покряхтывания, и покинул кухню с гудящей головой. В мозгу мелькали непонятные и непривычные слова.

Чтобы привести себя в порядок он вышел на улицу и включил в наушниках любимый русский рок. Там всегда всё было понятно: вот бог, вот любовь. Но «Машина времени» почему-то запела по-английски.

An identical look of identical eyes

An identical set of identical cries…

Аркаша владел английским хорошо и болезненно воспринимал всякий акцент. Как ни изголялись русские певцы в копировании произношения и интонаций своих заморских кумиров, их произношение оставалось неудовлетворительным. Звучало это убого.

Тогда он включил песни Александра Налича, как раз входившие в моду. Песни эти были смешные, дурацкие и даже немного грустные, но трудно было противопоставить «Гитар, гитар, гитар» холодной отчуждённости бетонных улиц, шуршанию ночных автомобилей, безучастным окнам.

Полноценной работы у Аркаши по-прежнему не было. Они с Милой питались на деньги, скопленные Аркашей в дорогу, а в перспективе не виделось ничего, кроме чисто символических денег от работы в школе.

Что они ели? Аркаша по привычке покупал сухую лапшу, брал к ней хлеб, майонез и плавленый сыр. Всё это была чистая химия, а Аркаше было невдомёк, почему у него так мало сил. Ещё была заварная картошка, но она была чуть подороже. А ещё Мила научила Аркашу есть овсяные хлопья с молоком. В молоке хотя бы был кальций. Тем и питались, тем и жили. Молодые организмы существовали за счёт собственных резервов.

Сентябрь приближался, и Аркаша готовился преподавать искусствоведение и вести киноклуб. В школе ему выдали учебники, читая которые, Аркаша, честно говоря, узнал для себя много нового.

* * *

Первый его поход в школу выглядел следующим образом. Писк будильника на мобильнике разбудил его в шесть утра. Мучительное возбуждение взяло Аркашино сердце в тиски с первым звуком, он судорожно подскочил, кинулся умываться. Быстро привёл себя в порядок, оделся — на чай не было времени — и вышел на улицу. Брезжил рассвет. Без автомобилей и прохожих город выглядел почти беззащитным. Аркаша начал путь к станции метро. Оставил позади панельные многоэтажки, миновал пару гипермаркетов-конкурентов и выбрался на пустырь, невольно оглядываясь на предмет собак. Сперва он пробовал слушать на ходу в наушниках лекции отца Геннадия, но потом выключил и сосредоточился на мысленном повторении подготовленного к уроку материала.

Теперь он топал вдоль автострады, по которой уже начинали с рыком проноситься автомобили, по другую руку тянулся забор не то автосалона не то автосервиса — в общем чего-то гигантского и связанного с автомобилями. Автомобили были со всех сторон. Пахло бензином, но это не раздражало Аркашу, от природы слабовосприимчивого к запахам.

Дорога, по которой он шёл, нырнула под автомобильный мост, вынырнула из-под него, и вдалеке замаячило здание вокзала. А рядом с вокзалом, естественно, было и метро. У вокзала в любое время суток было людно. Тут крутились не только пассажиры, но и служащие вокзала, торговцы, носильщики, голытьба. От будок с пирожками уже разносился соблазнительный запах, но Аркаша ещё не успел проголодаться, да и был слишком взволнован. В без малого семь часов он вошёл в метро.

Когда Аркаша выбрался из-под земли, город уже вполне пробудился, а ведь ещё предстоял долгий путь от станции до школы. Если прибавить к поездкам на метро ещё и по две поездки на автобусе, эдак и от зарплаты ничего не останется. Значит, следовало полагаться на собственные ноги.

Теперь он шёл по длинному мосту над железнодорожными путями. Внизу грохотали составы, рядом ревели автомобили, серое небо было затянуто тучами.

В школе всё прошло довольно неплохо, общение со школьниками приободрило его, но на обратном пути Аркаша почувствовал усталость и голод. Кое-как он доплёлся до метро, а там его всосал и повлёк людской поток. А уж на выходе из-под земли Аркашей овладел пьянящий запах пирогов. Он понял, что без них просто не дотащится до дома. Вокзальные пироги были дороги, но Аркаша уже попал в их душистый плен, он глотал слюну и торопливо отсчитывал деньги.

Стоило ему задержаться у окошка и достать кошелёк, как из-за ларька вынырнула нищая средних лет и пробормотала что-то хриплым голосом, конечно, попросила помочь. Аркаша отрицательно помотал головой — то ли с перепуга, то ли от стеснения — схватил пирожок и поспешил домой.

Каждый поход в школу был изматывающим, но Аркашины занятия проходили лишь два раза в неделю. Остальные дни он проводил за монитором в поисках работы или ходил на собеседования. Снова утомительное и унизительное натуральное и виртуальное обивание чужих порогов. Но кому был нужен провинциал с дипломом филолога?

Он практически дни напролёт горбился за маленьким нетбуком, редактируя и рассылая резюме или выполняя мелкие журналистские заказы. Мила просыпалась под стук клавиш, под этот же стук уходила гулять, слышала этот стук по возвращении.

С одной из прогулок Мила вернулась с гордым заявлением, что она устроилась на работу, поэтому сегодня уйдёт на всю ночь. Милу взяли официанткой в ночной клуб. Теперь они стали видеться ещё реже. По ночам Мила работала, днём спала.

Дополнительную стену между ними выстроил интернет. По очереди они занимали место за компьютером, общаясь со своими сибирскими друзьями и родственниками. Так что чаще всего они видели лица друг друга в синем отблеске монитора. Аркаша привыкал думать, что с ним в квартире живёт некая синелицая инопланетянка. То же привыкла думать и Мила. Они уже сказали друг другу всё, что хотели сказать, и теперь предпочитали выражать свои мысли на страницах социальных сетей.

Иногда Аркаше звонил его отец, живо интересовался Аркашиными делами. В родном городе они так часто не общались, порой не созванивались по полгода, а тут отец стал звонить чуть не каждую неделю, то ли от гордости за Аркашу (сын — петербуржец!), то ли от волнения за него.

От Милы теперь пахло сигаретами и алкоголем, хотя сама она настаивала, что ничего не употребляет — просто в клубе бывает накурено. Аркаша представлял себе пляски вокруг шеста, красный свет фонарей и Милу в откровенном наряде, обходящую столики. На это Мила рассмеялась и пригласила Аркашу самого прийти (бесплатно) и расслабиться в клубе: «Если ты не научишься расслабляться, ты никогда не получишь удовлетворение от жизни!»

Клуб оказался небольшим помещением в новом районе, серое снаружи и внутри. Грубо выкрашенные стены, холодный бетонный пол. Прямо не место досуга, а газовая камера. Под потолком разнообразная световая техника, на верхнем ярусе установлен звуковой аппарат. Вдоль стен дешёвые столики и стулья, в углу — бар с напитками и закусками. А за ним — дверь на кухоньку.

Аркаша с Милой пришли заранее, тут ещё было пусто. Мила убежала на кухню, а Аркаша занял место за столиком в самом укромном углу.

По мере того как прибывала публика, воздух пропитывался запахом курева и пота. Общий свет погасили, а потом на свой балкончик забрался диджей, и грянула музыка. Клубную музыку Аркаша не любил. Теперь к вони и духоте добавилось давление на уши и раздражающее мелькание стробоскопов. Сидеть просто так было скучно и даже мучительно. Аркаша решил выпить чего-нибудь. Хотя бы просто для того, чтобы чем-то заняться.

Мила, взглянув из-за барной стойки на его хмурое лицо, сказала:

— Иди потанцуй, а то так ничего и не поймёшь! — и протянула ему стакан пива.

Музыка и мелькание огней требовали, чтобы Аркаша подчинился. Наверное, если бы он пошёл плясать вместе со всеми, то ему стало бы легче. А он всё не мог, не хотел перестать смотреть на всё это со стороны, наблюдать за прыгающими людьми как посторонний.

Он удивлялся выражениям их лиц, их одежде (такую в провинцию ещё не завезли). Но пиво понемногу делало своё дело. Ход мыслей замедлялся, притуплялось восприятие, вспышки и звуки уже не так раздражали, запахи вообще куда-то ушли… Что делать? Он поднялся и затесался в толпу.

Тыц-тыц-тыц-тырлымбымпыц… Вокруг него шевелились тени, общий ритм подчинял, растворял в себе. «Какие уж тут поиски смысла жизни? Тыц-пыц — вот и всё», — думал Аркаша.

И тогда из-за колышащихся плечей и спин на него глянуло оскаленное лицо вампира. Узкий силуэт поднялся над толпой и растопырил пальцы с кривыми когтями. Оказалось, что сегодня тематическая вечеринка, и на стены проецируют фрагменты из знаменитых фильмов ужасов: вот девочка в светлой ночной рубашке взлетает над кроватью, вот человек обрастает шерстью и превращается в волка, а вампир между тем крадётся к своей спящей жертве. Толпа издаёт торжествующий рёв, музыка ускоряется.

Похоже, что Аркашино стремление к анализу, его мистическое умонастроение и клубная техника дали в сумме неожиданный эффект: роскошная дама сняла с лица летучую мышь и сошла со стенки в толпу танцующих. Аркаша узнал белую дьяволицу — героиню своих фантазий. Она не плясала, а вибрировала под музыку, как и полагается видению:

— Расслабься и получай удовольствие, — приказала она. — Разрушение сидит внутри тебя, внутри твоего безумия. А в чистом дионисийстве ничего опасного и гибельного нет. Дионисийство присутствует в каждой настоящей культуре. Твоей личности, за которую ты так дрожишь, ничего не угрожает. Так танцевали ещё древние греки, те самые, что сотворили величайшую культуру. Они не знали нынешнего безумия, нынешних болезненных фантазий — только священный экстаз, усиливающий радость жизни!

И тут из кухни выбежал повар в белом переднике и в колпаке. Он ворвался на танцпол и принялся скакать, высоко задирая ноги. Видение дрогнуло и растворилось, Аркаша же покинул танцующих и подошёл к барной стойке. Может быть, и правда следовало напиться? Но денег на пиво у него больше не было, поэтому он решил выпить чаю. Ему было томительно скучно.

— Мы ему таблеточку в кофе замешали, — кивнула Мила на повара. — А то чего он к нам пристаёт?

Повар продолжал выделывать немыслимые пируэты на танцполе. «Вот как? — подумал Аркаша и с опаской покосился на свою чашку. — А что, если они и мне чего-нибудь подмешают? Или уже подмешали?» Наркотиков в культурной столице было столько, что с ними можно было баловаться, как кому придёт в голову.

Приступ паники совершенно выгнал из головы остатки опьянения, Аркаша теперь снова озирался по сторонам придирчивым оценивающим оком. Наконец, он покинул клуб, чтобы успеть до закрытия метро. Мила сказала, что её подвезут.

И в грохоте метро ему чудился всё тот же подчиняющий ритм клубных басов, ритм, управляющий движением людей. И дряблый голос Гребенщикова в наушниках не в состоянии был пробиться через этот грохот, не в состоянии был противопоставить ему свой «лой быканах».

От станции до квартиры Аркаша шагал под звуки лекции своего любимого миссионера. Но и тот вносил лишь ещё большую смуту в Аркашину душу, цитируя философа Соловьёва: «Уже более двух столетий как русская церковь вместо того, чтобы служить основою истинного единения для всей России, сама служит предметом разделения и вражды. Значительная часть русского народа, разделившись на множество сект, враждебно спорит между собою о вере и сходится лишь в общем отрицании «господствующей» церкви…»

«Весь мир лежит во зле, и церковь — отнюдь не тихая пристань в этом бушующем море», — думал Аркаша.

Едва коснувшись головой подушки, он возобновил страстный спор со своей потусторонней собеседницей.

— Самозабвение, самоотдача — что в этом плохого? Разве не этому учит христианство? Почувствуй пульс мира и растворись в нём! — настаивала Сатанесса, прокрадываясь к нему под одеяло.

— Но ведь это не временное погружение. Вынырну ли я потом, сохраню ли собственное «Я»? Станет ли моя жизнь богаче и полнее или растворится в сером потоке будней?

— А разве ты сам себе не надоел? Избавься от своего мучительного «Я»… от своего мучительного «Я»… — и её руки скользили по его телу.

Аркаша пробудился и увидел себя в объятьях Милы, зрачки её закатились, между век лишь жутковато блестели белки, тело же как будто действовало само собой, автоматически. «Избавиться от своего мучительного «Я»», — повторял он про себя, почти с ожесточением принимая и отдавая ласки. И в самый напряжённый момент изо рта Милы вдруг пошла пена, девушка завалилась набок и стала биться в судорогах.

Аркаша совершенно растерялся. Он ещё не вполне проснулся и не понимал, что ему делать. Мила подрагивала, мычала что-то… А потом уснула. Аркаша с ужасом и жалостью смотрел на неё спящую, обнажённую, с засохшей пеной на губах.

Он вспомнил этот анекдот: если вас насилуют, постарайтесь расслабиться и получайте удовольствие.

— Вот чего они (кто это «они»?) хотят от меня. Хотят, чтобы я расслабился и получал удовольствие… И вот, к чему это ведёт, — говорил он сам себе. И сам же себе отвечал:

— Я же хотел добраться до самого центра, до сердца, до духовного средоточия. И вот я здесь — теперь надо слиться с этим. Почему же я опять отступаю в сторону? И какие такие ценности я боюсь потерять? Дорогого и ненаглядного себя? Ведь я только и думал о том, куда бы себя девать: какому гуру себя подчинить, в какую девочку упереть смысл своей жизни, в какой монастырь спрятаться.

Дмитрий Косяков. 2016 г. — август 2021 г.

Продолжение следует.

Направление. Часть 2. Фрагмент 1

Направление. Часть 1.

Проза

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s