Разговор на проспекте Мира

Они не спеша двигались по вечернему городу и говорили о поэзии. О чём же ещё говорить двум полузнакомым людям чудесным весенним вечером? Не о войне же. Они шли с поэтического концерта, на котором оба выступали – каждый со своими стихами.

— Когда-то у меня был целый поэтический театр, — похвастался Дёмин.

— Правда? — изумилась Тамара. На её счету пока было лишь несколько юношеских опытов. — И о чём же были эти спектакли?

Дёмин немного смутился.

— Понимаешь… Я тогда был ужасно религиозный человек. Поэтому все мои спектакли были о вере, о поисках бога. Ну, и о любви, конечно.

— Почему был? — тут же спросила Тамара. Она-то сегодня уже успела побывать в церкви, пела на клиросе, а потом ходила в православный молодёжный кружок.

Дёмин смутился. Вопрос девушки застал его врасплох. Кажется, когда-то давно он анализировал этот перелом в своей жизни.

— Как тебе сказать? Вот я сегодня в стихотворении упоминал Гегеля. “Только Бабель и Гегель, Гоголь, Бебель и ты”. Кхм… По Гегелю выходит, что всякое явление человеческого мира соткано из противоречий, противоборствующих сил. И эти противоречия, эта борьба рано или поздно приводят явление к гибели. Но из этой гибели может родиться нечто новое. Впрочем, и богословы говорили нечто подобное. Вот Тертуллиан, например, сказал: “У рождения со смертью взаимный долг. Назначенность к смерти есть причина рождения”. Так вышло и с моей верой.

Имя Гегеля ничем не отозвалось в сердце Тамары. А вот Тертуллиан, если уж он правда был богослов, заставил задуматься.

— Но ведь не всякая вера умирает. Многие люди верят всю жизнь, — сказала она.

— Верно. Или считают, что верят. Но я лишь хотел сказать, что для понимания гибели веры нужно понять её рождение и, так сказать, её состав.

— Состав веры? Разве у веры бывает состав? — улыбнулась Тамара.

— Конечно, — веско кивнул Дёмин, но тоже не удержался от улыбки.

— И из чего же состояла твоя… то есть ваша вера?

— Давай уж будем на ты. Мою сестру тоже зовут Тамара. Мне так будет проще. Хорошо?

— Хорошо. Так из чего состоит вера?

— Ну, конкретно моя вера складывалась так… Родился я ещё в Советском Союзе. Тогда нормой был атеизм. Все рождались атеистами. Верующим можно было только стать. Так что никакой бог, никакая мистика меня поначалу не интересовали. Играли мы в детском саду в Чапаева и в раненых красноармейцев. Помню, мы с дворовыми ребятами посмеивались над мальчиком, который утверждал, что его бог наказал за то, что он сказал “бог-пирдох”. Но Советский Союз быстро кончился, и настрой телевизионных программ стал меняться. На экране стали постоянно показывать храмы и бородатых людей в чёрном, заговорили о боге. Причём бог мелькал на экране во всевозможных ипостасях – от мультяшных картинок до хиппового парня из рок-оперы “Иисус Христос Суперзвезда”. Как говорится – выбирай на вкус. А в дополнение к этому пошли всевозможные экстрасенсы, мистические фильмы ужасов с привидениями и чертями, маньяки, секты, пророки, юродивые и инопланетяне.

Первой поддалась этому натиску моя бабушка. И раз уж она сыграла в моём воцерковлении определённую роль, то, пожалуй, придётся сказать и о составе веры моей бабушки. Можно?

— Давайте… то есть давай, — улыбнулась Тамара. — А можно мы потом поговорим и о составе моей веры? Очень любопытно.

— Идёт. Так вот бабушка. Она у меня происходит из деревни, как и у многих, наверное.

— А у меня прабабушка родилась в деревне, а потом переехала в город.

— Вот как? Это естественно. Где-то в течение двадцатого века по всему миру происходил процесс урбанизации – массовой миграции из деревни в город. Если в начале прошлого века подавляющее большинство жителей планеты были сельскими жителями, то уже во второй половине века перевес был однозначно за горожанами. Но вернёмся к бабушке. Она вывезла из деревни некоторые воспоминания о религиозности. Сейчас она утверждает, что всегда хранила веру, но я думаю, что это не так. Она обо всём забыла, когда перебралась в город, получила хорошее техническое образование, работала на стройках, возглавляла ячейку комсомола, занималась общественной работой. Вряд ли она совмещала это с ночными молитвами и хождением в церковь. А вот в девяностых комсомольская и партийная организация развалилась, стройки встали, бабушка вышла на пенсию. Состав её старой коммунистической веры полностью распался, зато на её место пришла церковь.

Раньше по телевизору выступали партийные агитаторы, теперь стали священники, на место демонстраций пришли крестные ходы. Даже дворцы культуры и храмы поменялись местами. Теперь храмы реставрировались, уркашались и богато отделывались, а дворцы культуры стояли с заколоченными окнами или переделывались под склады. А тут ещё в голове шевельнулись воспоминания детства. Бабушка вполне естественно перешла в церковь и сделалась активисткой храмовой общины. Получается, что второе обретение религиозности стало для бабушки своеобразным возвратом к детству, что часто бывает со стариками.

Озаботилась она и тем, чтобы покрестить внуков. И здесь, пожалуй, нужно сказать хотя бы два слова о вере моих родителей. Отец мой по образованию инженер-физик, то есть человек научного склада ума. Распад СССР вверг его в сомнения и шатания, но они получили, скорее, политическую окраску. Он заинтересовался личностью царя Николая II, поставил в сервант его фотографию, а на стенку повесил большую репродукцию картины Ильи Глазунова “Сто веков”, посвящённую тысячелетию крещения Руси.

Надо сказать, что это самое тысячелетие, пришедшееся на конец советской эпохи, отмечалось с большим размахом и ещё до развала СССР вызвало всплеск православности если не в сердцах граждан, то на телеэкранах. Я про политику ничего не понимал, но образы царей и святых с картины Глазунова западали в моё формирующееся сознание.

Мать не интересовалась ни религией, ни политикой. Вот поэтому бабушка взяла всё в свои руки. Тайком она сводила нас с сестрой в церковь и покрестила, попросив ничего не рассказывать маме. Смысла обряда я, конечно, не понял и отнёсся к нему как к походу в поликлинику: мы куда-то пришли, стояли и слушали какие-то слова, ходили вокруг подставки с книгой, потом из большой позолоченной рюмки мне дали попробовать то, что я принял за компот с ягодкой. Вот и всё. Жизнь пошла дальше. Я продолжал играть с пластмассовыми красноармейцами.

Ещё бабушка определила нас с сестрой в православный летний лагерь. Там нас заставляли учить молитвы, молиться утром, вечером, перед едой и после еды, перед выходом из дома – в общем, натаскивали на православную жизнь, — Дёмин усмехнулся и посмотрел на Тамару – не задели ли её его слова.

— Я, кажется читала про этот лагерь в вашей автобиографии, — отозвалась она.

— Польщён. Тогда не будем на этом долго задерживаться. Православный лагерь привил мне определённый распорядок – молитвы в определённые часы. Между тем в школе нас по инерции приняли в октябрята. И это было для меня не менее значимым событием, хотя по сути было такой же формальностью, как и наши лагерные молитвы, которые не мешали нам по ночам вызывать гномика-матерщинника и пиковую даму.

В школе нам, кажется, преподавали священную историю, перессказывали библейские истории по свеженапечатанным пособиям. Удивительно, конечно, было, что тебе на уроке рассказывают сказки, но говорят, что всё это правда.

Перелом произошёл в другой момент, когда родители развелись. Распад страны отозвался и распадом многих семей: люди теряли работу, ссорились, спивались, замыкались в себе. И, пожалуй, расставание с отцом пробило в моей жизни брешь, которую надо было чем-то заполнить.

— Но можено ведь допустить, что отсутствие отца лишь запустило процесс поиска отца небесного? — подхватила Тамара.

— Кажется, я это и сказал, — улыбнулся Дёмин.

— Ну, то есть я хотела сказать, что всякому человеку нужен отец небесный, но иногда фигура земного отца как бы заслоняет собой бога, и человек не ощущает тяги к богоискательству.

— Да можно, конечно, и так сказать. Я пока никак не объясняю этот факт. Хотя мог бы и углубиться. Но пока мы ведь просто исследуем состав моей (исчезнувшей) веры, не так ли?

Тамара кивнула, и Дёмин продолжал:

— Отца мне, взрослеющему мальчику, действительно недоставало. Некому было объяснить мне многие вещи, выступить для меня примером, просто по-мужски поддержать. Надо сказать, что и мать была несколько отстранена от нас. Поэтому потребность в фигуре любящего существа действительно ощущалась весьма настойчиво. Да и какие могли быть альтернативы? Кто ещё претендовал на души молодого поколения? Прочие религии не имели почти никакой опоры в отечественной культуре, их нельзя было приложить к русской литературе, которой я увлёкся с ранних лет. Классическая культура так или иначе строилась на христианских образах, а массовая культура… компьютерные игры, голливудские фильмы и японские мультики – всё это, конечно, было очень привлекательно, но не доставало до дна, а это дно было достаточно глубоким. То есть внятно альтернативой религиозности в девяностые годы был только потребительский гедонизм. А уж если выбирать между релишией и мещанским скепсисом, я и сейчас выберу религию.

— Так значит, вы… то есть, прости, ты нашёл нечто третье?

— Да, нашёл. Но сейчас надо сказать ещё об одной важной вещи, которая и тебе поможет осознать состав своей веры. Я говорю о практике. Ведь сказано же, что вера без дел мертва. И это не просто нравственная заповедь. Дело в том, что любая вера слабеет, гибнет и растворяется, если её не материализовать: закреплять в ритуальных действиях, говорении молитв, в посещении определённых собраний, да хоть бы крестовых походов! В общем, моя религия требовала действий. В старших классах школы и университете я стал периодически посещать церковь, причащаться со всеми необходимыми приготовлениями, молиться по вечерам, пробовал поститься, стал ходить в кружок православной молодёжи, читать религиозную литературу и слушать лекции богословов. В этой кипучей деятельности и жила моя вера.

Вот, между прочим, забегая вперёд, могу сказать, что и твоя вера, Тамара, живёт в твоих действиях: в том, что ты ходишь в церковь, поёшь в хоре и имеешь определённый круг общения.

— А остальные элементы, о которых ты говорил?

— Рискну предположить, что тебе вера досталась от родителей. У тебя крепкая семья, и ты была послушной дочерью, не так ли? То есть твоя вера состоит из дочернего послушания, из определённого жизненного распорядка и круга общения. Поэтому ты не подвергаешь свою религию сомнению, ибо это означает подвергнуть сомнению весь привычный жизненный уклад.

— А для тебя это было не так?

— Да точно так же. Просто мой жизненный уклад был менее устойчив, и я чувствовал себя чуть более независимым по отношению к обстоятельствам. Я проверял каждый элемент моей веры на прочность, и выдерживали, увы, далеко не все.

— Что ты имеешь в виду?

— Например, я прочитал библию. И она вызвала у меня массу вопросов. Я столкнулся там с такими вещами, которые уж никак не вяжутся с представлениями о христианской морали и нравственности.

— С каким, например?

— Сам факт этого вопроса заставляет меня предположить, что ты, Тамара, библию целиком не читала.

— Ну, почему же…

— Паралипоменон? Книги царств?

Тамара смущённо кивнула:

— Да, ты прав, я не всю библию читала. Но, может быть, ты там что-то не так понял?

— Это я себе и говорил. Но сказать недостаточно. Надо ещё и постараться понять непонятное. Нельзя же просто отвернуться, зажмуриться. Если просто отвернуться, то сомнение никуда не уйдёт. А если начать об этом думать, то можешь прийти к слишком опасным выводам.

— К каким, например? — словно бы даже с вызовом спросила Тамара.

— Библия написана не богом, а людьми. Разными людьми и в разные эпохи. И эти люди имели разные представления о боге и о том, чего этот бог хочет. Отсюда и такая ужасная путаница. Иудейские и позже христианские священники старались привести весь этот невообразимый ворох противоречивых текстов к единству, то есть безжалостно редактировали то, к чему нельзя “прибавить или убавить”. Нашим нынешним представлениям о добре и зле в библии соответствуют лишь некоторые крохотные фрагменты.

— Библия – это слово божие, и с человеческими мерками к ней нельзя подходить! Наш слабый разум…

— Да ведь я говорил себе то же самое. Именно так я себе и отвечал, и ты слишком поторопила события, спросив меня о выводах. До выводов было ещё далеко. Я лишь хочу сказать, что чтение библии не укрепляло мою веру, а, напротив, подтачивало её. Поэтому я убеждён, что абсолютное большинство примерных прихожан не прочли библию. Сейчас же я хочу сказать ещё пару слов о круге моего общения. Я ведь ходил в клуб православной молодёжи. Но, увы, там мне было не интересно. Большинство кружеовцев не читали книг, не интересовались литературой, господи, они даже религией не слишком интересовались и многие были крайне далеки от христианского поведения.

— Чем же они по-твоему интересовались?

— Большинство были озабочены тем, чтобы найти себе пару и создать семью. Как только семья создавалась, они исчезали из клуба, поскольку бытовые дела оказывались неизмеримо важнее православного сообщества. Ну, а некоторые ходили в православный кружок не для того, чтобы приобрести православный круг общения, а чтобы обрести хоть какой-то круг общения, ибо у них с этим были огромные проблемы. То есть кружок наполовину работал как клуб знакомств, а наполовину как служба психологической помощи, и религия здесь играла откровенно второстепенную, подчинённую роль. Но, опять же, предваряя твои вопросы, скажу, что к этим выводам я пришёл далеко не сразу, я пробыл в этом клубе несколько лет и долго отказывался принимать, закрывал глаза на эту горькую истину. Я даже стихи про это писал в духе: “Мы собрались не на смотрины, о, нет, не верю!”

— Нет, я другое хотела сказать. Может быть, твоя встреча с богом просто ещё не состоялась?

Дёмин смущённо потёр лоб.

— Ну, вот как отвечать на такое утверждение, чтобы не обидеть? — улыбнулся он. — Дай подумать… Понимаешь, смотря, с какой колокольни на это поглядеть… Если с моей нынешней, материалистической, то конечно не состоялась и не могла состояться. И твоя встреча не состоялась и ничья вообще, просто все верующие притворяются. Это один вариант. С другой стороны, только тот гарантированно не может потерять веру, кто никогда её и не имел. Для меня ведь это всё была не игра, не формальность, я искренне стремился отыскать бога, и не собирался принимать за него собственные хотелки или какие-то психологические выверты. Я даже решусь сказать парадоксальную вещь: лучшее средство сохранить веру – это религиозное равнодушие, отсутствие подлинного рвения, духовного голода. Метался человек, искал что-то, к чему-то стремился…

— А потом нашёл…

— Нет, потом перестал искать и стремиться. Вот и всё. А мне хотелось, чтобы всё было по-настоящему, не формально. Я видел людей, которые утверждали, что нашли бога, и ни один из них не был одухотворён или просветлён – это были обычные люди. Ни у кого из них не было чего-то, что отличало бы их от неверующих людей. Впрочем, я сейчас не об этом. Я не хочу никого обвинять или разоблачать. Мне просто нужно досказать свою историю. Повторюсь, все эти рассуждения и выводы были далеко впереди…

— Тогда что же случилось?

— А случилось то, что я поехал в Питер. Знаешь, как все молодые амбициозные люди. Все едут в Питер или в Москву. Вот я поехал туда, поскольку надеялся добиться славы, а через это проникнуть в мир патриархов русского рока, поскольку думал, что уж они-то бога узнали. У них было то, что делало их необыкновенными – их песни. Уж не признак ли встречи с богом это? — думал я.

— И что же произошло в Питере?

— А в питере я оказался в полной изоляции и одиночестве, то есть значительная доля состава моей веры испарилась. Не было уже ни православного кружка, как бы плох он ни был, не было друзей, с которыми я бы говорил о вере. Да, я по-прежнему продолжал читать религиозную литературу, слушать записи лекций, ходить в ближайшую церковь, молиться, но, как оказалось, главный элемент веры это всё-таки люди, круг общения, именно в окружающих нас людях закрепляется то, что мы есть. В социальной изоляции наш облик становится более пластичным, способным меняться. Как будто распался каркас…

— И тогда ты разуверился?

— Вовсе нет, не тогда. Тогда я лишь стал открыт для новых веяний. Я вовсе не собирался становиться материалистом, просто в моей жизни стало прорастать новое.

— Что же это было.

— Марксизм.

Тамара вздрогнула, словно услыхала неприличное слово, недопустимое в разговоре с девушкой.

— Да, — продолжал Дёмин, — в Питере я встретил старого знакомого. Тут мы с ним мало общались – незачем было. А там невольно стали теснее общаться друг с другом. Так вот этот товарищ оказался марксистом. И, удивительное дело, в нём я нашёл именно то, чего тщетно искал в христианах разных мастей (я ведь не только у православных был, но и у протестантов всяких, и у католиков). Так вот у него оказались и твёрдые нравственные убеждения, стоявшие превыше меркантильных интересов, и стремление творить деятельное добро всем людям, и мечта о подвиге, о жертве. Да, это был первый человек в моей жизни, искренне живший ради возвышенных идеалов, а не болтун за самоварчиком.

— И ты решил променять православие на марксизм?

— Вовсе нет. Поначалу я решил их совмещать. Даже более того, я увидел, что в марксизме имеется много из того, что уже содержалось в моей религиозности: жажда братства, служения, борьбы со злом. И именно вокруг марксизма стал строиться новый каркас: марксизм дал мне новый круг общения, новый путь познания, новый круг чтения, новую культуру, новую коллективную практику по преобразованию мира. По-сути, он лишь наполнил всё то, что оставалось пустым в моей душе, что была не в силах заполнить религия.

— Вот поэтому я всегда говорила, что атеизм – это форма религии.

— Ну, Тамара, этот момент надо сразу прояснить. Всё-таки я сейчас говорил о марксизме, он куда шире атеизма. И, опять же, атеизм это чисто отрицательная установка, утверждающая, что бога (или богов) нет. Лучше пользоваться термином материализм, поскольку это как раз такой взгляд, который объясняет, а что же стоит на месте бога – самодвижущаяся материя. Материя лежит в основе мира, и по ту сторону её нет никакого демиурга. И я всё-таки не стал бы разбрасываться термином религия. Прежде всего, это не в интересах религиозных людей.

— Ну, вот марксисты же верят в наступление коммунизма или что у них там…

— Тогда и следует употреблять понятие вера. Это вполне подходит. Да, марксизм – это не только научное учение, но и вера. Ничего унизительного для марксизма я в этом не вижу. Ибо на одних сухих фактах далеко не уедешь. Даже науки, какие-нибудь физика или химия, мертвы без веры. Вера – это страстное стремление, движение навстречу тайне, мечте. И в этом смысле настоящая вера должны пылать.

— Но ведь ты перестал быть христианином?

— Да. Но никто от меня этого не требовал. Христианство как-то вошло в плоть и кровь моего марксизма, растворилось в нём, а всё лишнее – церковная обрядность, мистика, богословская казуистика – отпало за ненадобностью. Помнишь, как было сказано в писании: “о, если бы ты был холоден, или горяч!” Вот и я был горяч к христианству, стал холоден. Но я никогда не был к нему тёпел. А ты, Тамара, какова ты?

Она хотела ответить, но поскользнулась на подтаявшем льду, и Дёмин подал ей руку.

Дмитрий Косяков. Февраль 2022.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s