Да будет свет. Глава 8. Современное искусство

Тем не менее механизм обещаний, обязательств и ожиданий был уже запущен, и Варя перебралась жить ко мне. Первым делом она предложила повесить на окна плотные тёмно-зелёные шторы.

Я привык не просто не задёргивать, но и не иметь штор, я любил небо: звёздное по ночам, ясное или пасмурное днём. Шум города и ночные огни ничуть не тревожили меня. Куда хуже я переносил звенящую тишину.

— А вот мне хотелось бы загородиться от всего мира зелёными шторами, — сказала Варя, и мне впервые стало не по себе. Я вдруг ощутил, что передо мной не просто другой, но совершенно противоположный мне человек. Однако, отступать казалось поздно, мой быт стремительно складывался: вместе с зелёными шторами в него вошли супы и поцелуи. Не каждый мужчина устоит перед этим.

С 2010 года я перешёл работать в Культурный центр. Моё заявление об уходе было принято Марьей Петровной как должное. Пятрас перешёл в Культурный центр ещё раньше.

На моё удивление, обстановка в Культурном центре оказалась ещё более сонной и затхлой, чем в Доме творчества после ухода Алины Ивановны. Мне поручили разрабатывать и готовить публичные мероприятия для нового «культурного пространства» внутри центра. Директором этого «пространства» была девушка Аня. Моя зарплата на новом месте составляла двенадцать тысяч, так что я несколько проиграл от перехода, а вот её зарплата составляла двадцать тысяч. Для меня это были просто невообразимые деньги. «На что их тратить?» — недоумевал я.

Директором всего Культурного центра был Марлен Шубин — импозантный старикан, носивший галстук с попугаями. По меркам министерства культуры это было очень смело. «Да на этом Культурном центре, наверное, так здорово воруют, что ему простили бы галстук хоть с голой женщиной, хоть с каким-нибудь космическим чудовищем», — говорил Роман.

Каждую неделю по средам Марлен Михалыч проводил планёрки. Все сотрудники собирались в старом советском конференц-зале, рассаживались по своим привычным местам. Кто-то поближе к директору, кто-то подальше. Я был новичком, ещё горел организаторским энтузиазмом и постарался сесть поближе к директорскому концу стола, где-то рядом с Аней.

Шубин предложил высказать свои идеи по поводу предстоящей новогодней музейной ночи, которая будет посвящена теме нобелевских премий. Все молчали, Марлен Михалыч обводил глазами подчинённых. Тогда решился высказаться я — предложил устроить обсуждение нобелевских лауреатов минувшего года и даже выдвинул кандидатуры тех, с кем можно поговорить по каждой из номинаций: литературу обсудить с преподавателем филфака, медицину с прибывшим из Японии молодым учёным, химию…

— Значит так, — прервал меня Шубин. — Обсуждать нобелевскую премию ты будешт не с ними, а со мной. И не премию, а философию Жиля Делёза.

Раньше я ни про какого Делёза не слыхал и от любимого философа директора Культурного центра не ждал ничего хорошего. Между тем заговорил Пятрас. Он предложил перевесить табуретки из галереи в вестибюль.

— Вот это хорошо! Дёшево и сердито, — обрадовался Марлен Михалыч. — А как мы это назовём?

— Да уж концепцию мы придумаем какую-нибудь.

— Правильно. Ведь это же чистая апофатика, понимаете? — одобрил директор.

Потом заговорил заместитель директора, и долго сыпал искусствоведческими терминами вроде «автодиалог», «самопозиционирование», «дискурс». Я оглянулся на остальных сотрудников и понял, почему они сразу сели подальше, поудобнее и дремлют в своих креслах.

На ближайшем корпоративе Марлен Михалыч, подвыпив, снова заговорил о Делёзе и апофатике. Я тоже хватил для храбрости, подсел к нему и, стараясь показать свою осведомлённость, напомнил ему, что помимо апофатики (определения сущности предмета путём указания, чем предмет не является) существует ещё и катафатика — положительное определение свойств предмета. Но Шубин этот разговор поддерживать не стал и вообще перестал обращать на меня внимание, а переключился на разговор с Аней.

В остальном жизнь в Культурном центре шла ужасно медленно и скучно. Платили мало, но взамен и почти ничего не требовали. Главное было лишь торчать в офисе от звонка до звонка. Поэтому все просто лазили в интернете. Я же читал книги по истории возникновения человечества, а также книгу «Агрессия» Конрада Лоренца. Да, пора уже было разобраться с этим распространённым убеждением, будто все мерзости капитализма оправдываются «природой человека».

Павел из питера прислал мне любопытный документ: правила работы кружка самообразования XIX века. Там всё было очень серьёзно и конспиративно: в кружок принимали только при поручительстве двух действовавших членов кружка и при общем рассмотрении кандидатуры, каждый участник должен был как-то проявить себя, выступить с докладом или рефератом и т. д. Нам до такого было ещё далеко, ведь в сущности наш кружок состоял из двух фракций, которые неустанно спорили и соперничали между собой.

На новую встречу, которую снова назначили в «Вилке-Ложке», панки уже не пришли: им наскучило молча наблюдать за непонятными спорами на далёкие от современности темы, да и читать книжки им было лень. Наше сообщество стало компактнее: трое анархистов (Виктор, Денис, Елена) против двух марксистов (я и Роман).

Мне предстояло выступать первым, ведь моё сообщение было посвящено даже не происхождению человека, а звериным инстинктам. И я рассказал о том, что в своей нашумевшей книге Конрад Лоренц не сообщает ничего сногсшибательного, он лишь перечисляет некоторые эксперименты с агрессией у животных, которые он проводил. И пока он говорит о животных, всё выглядит понятно и убедительно. И лишь в последней главе он переходит к людям, причём этот переход он никак не обосновывает — лишь констатирует, что и у людей всё происходит подобным образом. Он даёт лишь пару примеров поведения людей, которое сравнивает с поведением животных — указывает на то, что улыбка происходит от животного оскала, а ораторы расправляют плечи и стараются казаться выше и крупнее, чтобы произвести впечатление на аудиторию. Вот, собственно, и всё. Никаких теоретических обоснований, никаких экспериментальных подтверждений тут нет. Глава о людях выглядит какой-то поспешной и вынужденной припиской к книге о животных, так что строить на ней целое мировоззрение совершенно бессмысленно.

Наверное, тогда я рассказывал всё это более пространно и более сбивчиво, но суть была та же, и ребята приняли мою точку зрения к сведению. Далее речь у нас пошла о происхождении человечества. Опираясь на взгляды историка Семёнова, мы пришли к выводу о том, что человечество как явление, как вид и началось с коллективизма и взаимопомощи. Те стада обезьян, которые продолжали жить по принципам зоологической иерархии, так и остались обезьянами, а те, которые стали уравнительно распределять пищу, заботиться о слабых и старых членах сообщества, постепенно выделились в новый вид и положили начало человечеству.

Таким образом теория о «естественности» неравенства, иерархии, соперничества для людей оказывалась несостоятельной. Далее мы, точнее, Виктор и Роман, решили обсудить сборник научных работ «Эпоха классообразования», чтобы разобраться, как же человечество от «первобытного коммунизма» перешло к классовому обществу, построенному на использовании (эксплуатации) одних другими.

Немного потрепались о текущих событиях, обсудили рост напряжения в сопредельной Киргизии.

— Да, люди там недовольны, — сказал Денис.

— Ещё бы, — подхватил Роман. — Уровень жизни, как я понимаю, там низкий, плюс межэтнические проблемы.

— Да, между узбеками и киргизами, — добавил Денис.

— Вот-вот, — продолжал Роман. — И правительство эти конфликты никак не решает.

— И какие выводы мы можем сделать для себя? У нас-то такого рода резких межэтнических столкновений нет, правительство старается их гасить. Единственное, что можно найти общего, так это рост коммуналки, платы за связь.

Тут в разговор включился Виктор:

— Не следует забывать и о кризисе верхов в Киргизии. Там элиты серьёзно расколоты, и это мешает им эффективно влиять на ситуацию. Идёт борьба между разными кланами.

Всё это звучало очень умно. Я про Киргизию и её дела не знал вообще ничего и поэтому просто слушал рассуждения старших товарищей. Елена тоже помалкивала, разве что горячо поддерживала Виктора. Наконец, и мне удалось вставить свои пять копеек:

— А я согласен с Денисом: какие практические выводы мы должны из всего этого сделать? Следует ли нам отправляться в Киргизию или, скажем, посвятить ей наш следующий семинар?

— Нет, программу семинаров мы менять не будем, — оборвал меня Роман.

Когда мы расходились, я заметил на подоконнике брошенную кем-то из посетителей истрёпанную книжку «Зверобой» Купера и подобрал её. Всегда жалел книги. Между страницами был заложен старый автобусный абонементик. Я скомкал его и, не обнаружив поблизости урны, бросил в лужу — пускай там раскиснет. Но вышедший за мной следом из «Вилки-ложки» Роман отреагировал на мой поступок сердито. Я удивился, мол, велика ли беда — билетик выкинуть, а Роман сказал, что если мы будем позволять себе расхлябанность и антиобщественное поведение в малом, то чего же от нас ждать в больших делах? Я тогда сильно впечатлился его личной монолитностью и больше никогда билетиков на землю не бросал, хранил до ближайшей урны.

Протирая штаны в Культурном центре, я тем не менее тратил часть времени на формирование своих эстетических представлений. Как раз напротив меня сидел Пятрас. Я как-то заглянул в его монитор и неожиданно понял, откуда он черпает художественные идеи: он набирал в «Яндексе» запрос «современное искусство», смотрел, что делают столичные «актуальные художники» и копировал, чуть видоизменяя, их идеи.

Он охотно делился со мной своими находками, рассказывал о новых хулиганских проделках группы «Война», например, о том, как они устроили панк-концерт в здании Таганского суда города Москвы, где шёл процесс по делу о выставке «Запретное искусство-2006». Когда Пятрас говорил, я всматривался в его прозрачные голубые глаза и понимал, что его не особенно интересует политический посыл этих акций. Его завораживает сама идея вседозволенности художника. Художник имеет право на любое поведение, на любое хулиганство, и общество обязано с этим смириться.

— Какое общество? — спросил я его.

Пятрас сделал широкий жест рукой:

— Ну, все: менты, правительство, народ…

— То есть ты заведомо записываешь власть и народ в союзники? Разве акции группы «Война» не были обращены на то, чтобы опозорить власть в глазах народа?

— Да ты смеёшься что ли? Будут какие-то тёти Маши и дяди Пети вникать в концепцию современного искусства!

И я подумал, а ведь Пятрас прав: современное искусство, о котором он говорил, не было адресовано к народу.

— А для кого же это делается?

— Для настоящих людей, для культурной публики. В столицах таких много. За границей тоже. А у нас — почти нет.

— Для кого же ты табуретки перевешивать собрался? — изумился я.

— Да наш пипл всё схавает. А кроме того на наше биеннале и настоящие люди приедут. Они оценят, — и заметив, как я нахмурился, он добавил. — И тебе уже пора определиться, с кем ты — с нами или с ними.

— Ну, к ним я себя никогда не относил, — сказал я, но фраза была явно недосказанной, ибо и мир богемствующих снобов казался мне всё более чуждым.

Между тем, изучая раздел «дружественные ресурсы» сайта «Герпес», я наткнулся на страницу, посвящённую наследию советского философа Михаила Лифшица, который очень много и очень глубоко писал об искусстве. В частности, он писал: «В подлинном искусстве нет страха перед традицией. Напротив, только на этом общем фоне может выделиться оригинальность личного дарования. Гению правила не страшны, сказал Рейнольдс, они пугают только посредственность». В середине прошлого века Лифшиц спорил с модернистами, с радикальными обновителями искусства, но, как выяснилось, спор этот до сих пор так и не был решён, и то, что даже сто лет назад говорили модернисты и футуристы, с минимальными изменениями повторяли современные постмодернисты, концептуалисты и контемпорари-артисты.

Как-то в разговоре я высказал почерпнутую у Лифшица мысль о том, что стремление видеть мир как-то по-своему, в сущности, ниже стремления видеть мир таким, каков он есть на самом деле. Эта мысль рассердила юного концептуалиста:

— Да миров вообще миллион. Каждый видит его по-своему! Сколько людей, столько и мнений.

— Ну, всётаки мнений чуть меньше, поскольку эту фразу я слышал много от кого, значит, по этому вопросу у вас одно мнение на всех, — ответил я и поспешил прибавить, видя, как презрительно кривятся губы Пятраса. — То, что ты сердишься, это хорошо, это значит, что ты неравнодушен к тому, о чём говоришь. А то, что ты пытаешься меня убедить, означает, что сам ты не очень-то веришь в разнообразие мнений, а хочешь, чтобы люди разделяли твои убеждения. Отсюда до признания абсолютной ценности истины один шаг.

— Так всегда говорили только косные и отсталые люди, — сказал Пятрас и поспешил выйти из кабинета. Увы, ни одному из нас не удалось обратить другого в свою веру. Пятрас попросился в другой кабинет, потом а потом и вовсе уехал к «настоящим людям» в Питер.

Я вынужден был снова констатировать провал моих агитационных усилий и снова удивиться ему. Почему так? Ведь мои доводы были неотразимы. Более того, никто и не пытался отразить или оспорить их. Павел в переписке объяснял это «классовым сознанием», враждебные революции классы руководствуются своими сиюминутными узкогрупповыми интересами и не допускают в свой разум идеи, которые кажутся тем более опасными, чем справедливее и убедительнее они выглядят.

Но тут я снова оказывался в тупике. Ведь сам-то я не слишком отличался своим социальным положением от Пятраса, от Никиты, от Марьи Петровны или Ани — я был плоть от плоти их среды, я учился в таком же вузе у таких же преподавателей-гуманитариев, я работал в таком же культурном заведении и делал всё то же, что делали они, я даже большую часть жизни разделял те же самые убеждения, был православным, мечтал об успехе и славе, играл в компьютерные игры и смотрел голливудские блокбастеры. И тем не менее я изменился. Почему же не могут измениться они? Чисто классовое объяснение мне казалось тут недостаточным.

Следующее собрание кружка было посвящено «эпохе классообразования». В сонной тиши моего кабинета, покинутого Пятрасом, я одолевал археологические и исторические труды. Назначить собрание в Культурном центре я не мог: в кабинет могли заглянуть, а провести собрание под видом мероприятия тоже было слишком рискованно — тогда его пришлось бы заявлять в плане, анонсировать и рекламировать, и на него могли явиться посторонние — вплоть до самого Марлена Михалыча.

А наши приятели-анархисты были весьма озабочены конспирацией. По их рекомендации мы при беседах подальше убирали сотовые телефоны, чтобы те не «подслушивали» нас. Сотовые телефоны не так давно вошли во всеобщий обиход, и то, что мы таскаем с собой в кармане ухо товарища майора, было для многих откровением. Но и этого мало: мы с Романом совершенно не знали фамилии наших знакомых и место их жительства.

Дискуссия о первобытности была не такой увлекательной, как предыдущая. Может быть, из-за того, что книга была куда академичнее и суше. Хотя и тут мы узнали много нового: про дарообменную экономику, про появление сокровищ и разделение труда. Выходило так, что по мере накопления общественного продукта и появления сложных общественных работ, стали требоваться и люди, которые бы занимались координацией этих работ и распределением этого продукта. Вот постепенно, далеко не сразу, эти люди и стали превращаться в первую знать и перераспределять продукт в свою пользу. Кроме того они старались закрепить своё положение и передать его своим детям, то есть сделать свой статус наследственным. Так и начались мировое неравенство и мировая несправедливость.

Но Роман сделал важное уточнение:

— Этот процесс был исторически необходимым, поскольку позволил развить производительный потенциал человечества.

Елена тут же возразила ему:

— Это ещё вопрос! Может быть и не надо было этот потенциал развивать. Жило же человечество в благоденствии.

Тут уж за позицию Романа выступил я:

— Тогда не было бы и всего культурного прогресса!

— Сомнительный прогресс, — сдержанно улыбнулся Виктор. — фастфуд и Голливуд.

— А как же Пушкин, Да Винчи, Моцарт! — не унимался я. А Роман добавил:

— Да и первобытное благоденствие всё же вопрос спорный. Поскольку продолжительность жизни была крайне низкой, медицины не было, нормальной защиты от природных бедствий и от хищников тоже не было. Чуть только погода менялась, всё это благоденствие летело вверх тормашками.

Как-то незаметно спор перекинулся сперва на представление о гуманистическом миропорядке будущего. Поскольку мы находились в кафе, то разговор зашёл об общепите — будут ли в будущем рестораны и всяческие гастрономические изыски, как сейчас. Влад утверждал, что в будущем в местах питания будут стоять специальные автоматы, благодаря которым можно будет самому делать себе любые удивительные пирожные. А я, уже будучи знакомым с футуристической утопией Ивана Ефремова, заявил, что в будущем и сознание людей поменяется, люди перейдут к решению более творческих духовных задач, и интерес к еде должен будет ослабнуть. Все будут есть предельно полезную и достаточно простую пищу.

— А будут ли есть мясо? — поинтересовалась Елена. Она вслед за Виктором уже сделалась вегетарианкой и стремительно теряла ту привлекательность форм, которую я отметил у неё при первой встрече.

— Надеюсь, что пища будущего не будет иметь нервной системы, — лаконично ответил Роман.

На этот раз я уже не высказывал никаких предложений по поводу того, что бы нам изучить в следующий раз, предоставив право решения Роману и Виктору.

В Культурном центре я курировал проект «Интеллектуальная среда». По средам я проводил встречи с различными экспертами и беседовал с ними на какие-нибудь интеллектуальные темы.

Конечно, первым делом пришлось пригласить Шубина и беседовать с ним о Жиле Делёзе и апофатике. Потом позвал варину преподавательницу из Института искусств, которая так распалилась, рассказывая про меценатство в России, что вскочила с кресла и бухнулась на пол, воображая, будто кланяется русскому купцу. Все приглашённые интеллектуалы были не прочь поговорить на интересующую их тему. Вот только зрителей привлечь на такие говорильни было трудновато: каждому хотелось поговорить, и мало кому хотелось слушать.

Но одним из немногих, кто вызвал мой искренний интерес, стал режиссёр Кузьма Максимцев. Это был здоровенный сорокалетний мужчина, своим видом напоминавший десантника (хотя службу он проходил пограничником). Но стоило ему заговорить, как лицо его приобретало артистическую живость. О кино и вообще о культуре он рассказывал вдохновенно. Всю свою жизнь он отчаянно сражался с жизненными обстоятельствами во имя единственной мечты: снять настоящий фильм. В девяностые он пришёл на наше телевидение. Тогда казалось, что все двери открыты, никаких ограничений и запретов нет, и можно снимать всё, что угодно. И он с приятелями творил, экспериментировал, выпускал какие-то невообразимые телепередачи с сумасбродными видеовставками, вдохновляясь своими любимыми сюрреалистами.

Многие тогда были одержимы идеей создавать своё настоящее кино, как в Голливуде. Человеку с кинокамерой было доступно всё: выпивка, деньги, женщины. Вот в этих женщинах и в этой выпивке и потонули многие амбициозные проекты без ощутимых результатов и практически без следа. А потом грянул интернет и собственное кино как-то стало никому не нужно. Кузьма продемонстрировал на той встрече лишь одну свою короткометражку — о двух странных клоунах, живущих в коробках и разговаривающих между собой возвышенно и грустно.

Кузьма был любитель выпить, но гораздо важнее, что он и теперь, после бесчисленных неудач, не оставлял своей мечты создать настоящее кино. Он писал сценарии, составлял всевозможные заявки и проекты, собирал единомышленников, покупал и пропивал аппаратуру, осваивал технологии. Он продолжал творить, то есть жить, хотя остальные его сверстники давно махнули на всё рукой. Он точно высчитал необходимый ему минимум денег — всё остальное он был готов раздобыть и привести в движение в мгновение ока. Но вот беда, деньги-то у него и не задерживались, а спонсоры и гранты под его идеи не находились.

Продолжение следует.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s