Что случилось. Глава 6.

Дмитрий Косяков

Что случилось

Глава 7, в которой Васенька не получает и не даёт мудрых наставлений.

Васенька остался доволен тем, как удачно и ненавязчиво вплёл он в фантастический сюжет свои размышления о христианстве и даже о рок-тусовке, остался доволен тем, как образом старухи он отомстил Алине Авангардовне. Он постарался получше запомнить все детали, чтобы вечером дома всё перенести на бумагу, даже не догадываясь, что сказал больше, чем собирался. Тут он увидел, что отец Юлий торопливо топает через кладбище к церковному автопаркингу. Васенька решил не упускать случая и окликнул священника.

Отец Юлий подождал, пока Васенька приблизится, и при этом внимательно к нему присматривался. Он не смог на глаз определить тип остановившего его молодого человека и с некоторой неуверенностью протянул ему руку, поскольку не знал, пожмёт или поцелует её этот «юноша бледный со взором горящим». Со взрослыми людьми всё ясно: те, что победнее, целуют руку и низко кланяются; те, что побогаче и попредставительнее предпочитают пожимать. А молодёжь… явление непредсказуемое. Но Васенька знал правила церковного церемониала и чмокнул протянутую ладонь, нагнувшись под благословение.

— Если можно, я хотел бы всё-таки спросить вас кое о чём.

Отец Юлий ещё раз пристально посмотрел на Васеньку и узнал в нём юношу, который так страстно исповедовался сегодня. Васенька почувствовал себя, как влюблённый мальчик, пришедший за советом к сопернику. Отец Юлий посмотрел как бы сквозь него, и Васенька, запинаясь, попытался высказать свою мысль:

— Дело вот в чём, ну, вот я пр… — он осёкся, поскольку не посмел присвоить себе звание, перед которым благоговел, — я хочу… я стараюсь быть православным. То есть молиться, поститься, всё соблюдать, но веры-то во мне всё равно нет, и покоя в душе нет. И откуда же это взять всё, а?

Отец Юлий не дал ему договорить и автоматически выпалил:

— Ищите и обрящете, — и значительно замолчал, но вдруг ощутил, что его слова не произвели должного эффекта. Впервые посмотрев в глаза собеседнику, он смутился: его встретил холодный и чистый взгляд мертвеца — так, наверное, смотрят в небо трупы тех, кто умер внезапно, не успев догадаться, что его больше нет на свете.

И отец Юлий продолжил говорить, только чтобы отгородиться словами от этих глаз:

— Есть такое предание. Человек нёс свой крест. Дорога была длинна, а крест тяжёл. И не выдержал человек — бросил свою ношу на пыльную землю и взмолился к богу: «Господи, помоги! За что наказываешь меня? Не хочу нести эту тяжесть». И явился ему Господь, взял за руку и отвёл в поле, где лежали самые различные кресты, всевозможных видов и размеров. Бог повёл рукой и сказал: «Это — поле человеческих судеб. Выбирай себе такую, которую сочтёшь самой подходящей». Долго ходил человек среди чужих крестов, выбирал, прикидывал на вес, примерял на плечо. Пробовал он даже золотые кресты с драгоценными каменьями, но все они были или слишком увесисты, либо неудобны. Господь терпеливо ожидал, скрестив руки на груди, и наблюдал за человеком. Наконец попался человеку простой деревянный крест. Примерил он его — в самый раз! Даже выемка под плечо протёрта как раз в пору. «Нашёл! Вот самый подходящий» — воскликнул он. «А ты разве не заметил, что это тот самый крест, который я тебе дал, и который ты бросил у дороги?» — улыбнулся господь.

Отец Юлий тоже благодушно улыбнулся, а Васенька задумался, но не о смысле притчи. Мораль была ему ясна: «Jedem das seine» или, говоря проще, «довольствуйся тем, что имеешь». В подобных историях его интересовала, не суть, а подробности. Например, его интересовало, почему в притчах бог так запросто, чуть ли не по щелчку пальцев, является людям? Причём не каким-нибудь святым и угодникам, а всяким разбойникам, скептикам, одним словом, грешникам. В притче отца Юлия он явился обычному нытику не в виде внутреннего озарения, или голоса во тьме ночной, не в виде удачного стечения обстоятельств, не во сне, а наяву в зримом образе, так что автор притчи описывает, как бог улыбался или шевелил руками. А вот Васеньке он не являлся ни в каком виде, хотя бы в качестве тихого шёпота в самую тяжёлую и отчаянную минуту. И слишком трудно было принимать за бога неясные эмоции или бурчание в животе.

— Да ведь я не ропщу, и судьбой своей я вполне доволен. По крайней мере, в главном она не отличается от всех остальных: как и всякий человек, я умру. В этом мы все равны. Я беспокоюсь о другом: правильно ли я живу? Нужна ли моя судьба богу? Нужен ли я ему весь, такой, как есть, со всеми своими качествами и способностями? Нужно ли всё это богу? Если жизнь земная — лишь подготовка к тому, что будет потом, то надо ведь понять, а что там будет-то? Вдруг там всех в шкаф сажают? Или заставляют кроссворды решать? Так надо тогда научиться как следует это делать. А ты, может, всю жизнь учился бегать. А там, например, бегать не надо — все на крылушках летают. Зачем же ты тогда бегал всю жизнь? Зачем стихи сочинял?

Васенька намеренно упрощал свою речь, даже где-то юродствовал, прикидывался дурачком, сам не понимая, почему. Возможно, боялся отпугнуть отца Юлия. Ему очень хотелось, чтобы отец Юлий его понял… Потому ли что отец? Или потому что брат-поэт? И чего он ждал? Что тот возьмёт сейчас и начнёт ему читать лекцию по богословию? Вряд ли… Наверное, самые сложные противоречия запросто бы растаяли от пары ласковых слов. Но у священника и правда голова загудела от васенькиной казуистики. Сперва он пытался вдуматься в то, что говорил Васенька, но потом поднял руку, как бы заслоняясь от света:

— Это ты сейчас рассуждаешь, что там будет, и как, надо это кому-то или не надо. Дух твой мечется оттого, что ещё не испытал встречи с господом. А вот распахнутся перед твоим сердечным взором врата вечности, так ты и думать забудешь — так всё станет понятно и просто.

Васенька глянул исподлобья и усмехнулся:

— Это бы, конечно, хорошо. Врата вечности… Только что-то не распахиваются они никак. Вот я и пытаюсь понять, может, я что-то не так делаю? У кого тут учиться, на кого ориентироваться? Может, на старушек, которые подсвечники трут? Тогда я тоже буду! Хотя… не слишком похожи они на людей, перед которыми что-то там распахнулось…

— Не нам судить, что происходит у них в душе. Богообщение есть великая тайна. Надо не возноситься над другими людьми, а любить всех подряд.

— Вне зависимости от того, злы они или добры, мелочны или великодушны, глупы или умны?

— Любовь не делает никаких различий. Любовь всё соединяет в себе.

— Зачем же тогда быть умным, добрым, великодушным?

— Авва Дорофей говорил, что люди подобны точкам на окружности, центром которой является бог. Вот ты пытаешься отдалиться от одних — глупых и злых — и приблизиться к другим — добрым и умным, но это лишь движение по периферии круга. Если же ты начнёшь двигаться к центру, если все начнут двигаться к центру, то есть к богу, то расстояние между людьми сократится.

Васеньке очень понравилась эта метафора, тем более, что она выглядела так наукообразно. Сам он, как и отец Юлий, в математике не разбирался, но живо себе представил, как, люди, оседлав радиусы, двигаются к центру. И, чем быстрее бабуськи чистят канделябры и переставляют свечки, тем быстрее они едут к богу. Васенька аж прыснул со смеху, но тут же спохватился, строго отчитал себя за безверие и самомнение, и постарался придать лицу постное почтительное выражение. И ещё у него мелькнула мысль: «Если все такие разные и уникальные, что их ни осуждать, ни понять нельзя, то зачем же нам всем одинаковые молитвы?» Но когда Васенька вынырнул из размышлений, отец Юлий уже рассуждал о вреде наркотиков. Так уж их учили на пастырских курсах: с молодёжью надо говорить про наркотики.

— Наркотики — это буддистский принцип нирваны, который чужд русскому человеку. Когда святой князь Владимир принимал православие, он сказал: «На Руси есть веселие пити». А про наркотики он ничего не сказал. Поэтому лучше пить водку, чем употреблять наркотики. Попробуй — и ты почувствуешь разницу.

Васенька очень удивился, что ему рассказывают про водку и наркотики, хотя он спрашивал о совсем другом, но взгляд отца Юлия был пуст, священник смотрел мимо Васеньки, и видел перед собой аудиторию кадетского корпуса, в которой ему предстояло выступать завтра. Им он тоже собирался рассказывать про наркотики. И ещё про Россию.

— А кто сказал, что наркотики — плохо? — не выдержал Васенька. Нет, сам он не употреблял наркотики или алкоголь и даже обычных сигарет в рот не брал. Но почему-то ему вдруг захотелось поюродствовать.

Отец Юлий сбился и захлопал глазами:

— То есть как?

— А так, — отвечал Васенька. — Жизнь трудна, а мы сюда не воевать пришли. И я не подписывался на всю эту идиотскую жизнь. Меня бог за ручку не водил и крестов на выбор не предлагал. Может быть, в этом моё предназначение и заключается, чтобы во всём сомневаться? А может быть, и в том, чтобы наркотики употреблять! — говорил он это всё не сердито, даже заискивающе, только в глазах светилось холодное отчаяние, как у препарируемой собаки.

Отец Юлий окончательно смешался. Он решил, что виной тому усталость после утреннего богослужения. Он сунул Васеньке памятку:

— По субботам в церковной школе собирается кружок православной молодёжи. Вот куда тебе надо. Там твои сверстники — с ними можно обсудить любые вопросы.

Пока Васенька рассматривал бумажку, отец Юлий поспешил улизнуть.

Отец Юлий бодро проследовал к автостоянке и забрался в свой автомобильчик. Неправда, что все попы катаются на здоровенных джипах. Не все. Те, что рангом пониже, катаются на более скромных машинках. А отец Юлий особо наверх и не рвался, хотя, конечно, жене и ребёнку требовались средства. Отец Юлий не мог допустить, чтобы его попадья работала, потому старался набрать в церкви побольше нагрузки. Прямо с кладбища он махнул в больницу, где причастил и соборовал несколько полуживых и полубезумных старух, потом очутился в офисе какой-то фирмы мелкой руки (фирмы средней и крупной руки окормлялись более значительными иереями). Он потряс мокрой метёлочкой над компьютерами и карандашом нарисовал не стене специальный крестик — «голгофку». По дороге обратно на кладбище, где ему предстояло кого-то хоронить, он заскочил в техосмотр и поправил кой-какие документишки. После похорон он смотался в магазин, предварительно созвонившись с супругой, накупил чего надо. По возвращении домой он долго не мог найти местечка и припарковался за три двора, притащил сумки, потолковал с женой, расспросил сына об оценках, помолился, поел, снова помолился, посмотрел телевизор… Перед сном он тоже помолился — молился без молитвослова, потому что знал молитвы наизусть. И вдруг ему показалось, что за ним наблюдают заискивающе-насмешливые глаза того парня с кладбища. Отец Юлий решил помолиться основательнее, как будто это была образцово-показательная молитва. Он стал читать молитвы медленнее, словно разъяснял их дураку. Сознание выполненного долга и собственной праведности наполнило священника и он решил, что это и было признаком угодности его молитвы богу. Так что отец Юлий положил ещё один дополнительный поклон, а потом спокойно лёг спать и во сне не видел ничего предосудительного и вообще ничего…

А Васенька после разговора с отцом Юлием ещё какое-то время бродил по кладбищу. Им снова овладело чувство одиночества и собственной ненужности. Он бродил, думал, даже пробовал снова сочинять, и всё никак не мог сообразить, как ему избавиться от чувства одиночества, какой-то противоестественной отъединённости от всего, что происходит вокруг. Кто мог бы восстановить разорванную связь с миром, навеки успокоить его испуганное сердце? Он так и эдак переворачивал в голове произошедший разговор со священником, примерял различные варианты ответов и фраз, но всё оставался недоволен. Он попытался вообразить, а чего он собственно хотел от встречи с отцом Юлием? Чего он ждал?

Ему ярко представилось: вот отец Юлий выходит из храма и видит фигуру Васеньки, которая сразу приковывает его взор. Он невольно приближается к Васеньке и в одном только взгляде прочитывает всю глубину его скорби и отчаяния. Удар колокола падает с неба, как медное яйцо, и Васенька падает на колени, в точности повторяя картину Рембрандта. И отец священник молча простирает руки… Постойте, это ведь уже было. Во время исповеди были и простёртые руки, и отпущение грехов.

Нет, пускай бы лучше священник попросил его прочитать стихи… А потом бы сказал… Но в мечтах Васеньки отец Юлий говорил голосом Танечки, и запутавшийся юноша, бессильный хоть что-нибудь понять, метался по кладбищу, спотыкаясь о заросшие старые могилы.

И тут ему пришла мысль посетить одно особенное место, тем более, что это было недалеко…

Он миновал островок полуразвалившихся деревянных домишек, на которые со всех сторон наступали высотные новостройки. Будучи облаян бродячими собаками и праздношатающимися пьяными мужиками, едва не угодив в лужу, Васенька вынырнул к широкому проспекту. За проспектом находился детский сад, утопавший в зелени, и Васенька снова умилился резвящейся детворе. Наконец, он подошёл к одинокой четырнадцатиэтажке — самому высокому зданию этого района. Потоптавшись у подъезда и подкараулив выходившего жильца, Васенька проник внутрь.

Буквально с первого этажа стены подъезда были покрыты различными надписями. У входа преобладали нецензурные слова и изображения. Всё эти надписи существовали задолго до того, как Васенька впервые побывал в подъезде: нацарапанные чем-то острым, написанные авторучкой или даже намалёванные грязью. Ругань, пошлый юмор… Казалось бы, что такого особенного в половом акте или человеческих гениталиях как таковых? И ведь не научные теории об их устройстве тут излагались! И всё же безымянные народные творцы не устают острить на эту тему! А если нет фантазии — достаточно и трёх букв. Васенька здесь ничего не писал, но иногда невольно останавливал взгляд на какой-нибудь надписи. Взять к примеру слово «GABHO». Звучит, как имя легендарного персонажа — какого-нибудь мудрого старца, а изображение полового органа похоже на забавную рожицу. Углы тут, конечно, были загажены. Что поделаешь: падение нравов, да и не у каждого ведь есть свой персональный туалет.

Васенька поднялся чуть выше. На стенах второго этажа и следующего лестничного пролёта преобладала информация о местных жителях. Надо сказать, не только провокационного характера. Вот кто-то начертал: «Вовик, привет!» А вот: «Машка заболела. Тащите мандарины». Или: «Не забуду мать родную» — чем плохо? Васенька вытащил из сумки свой синий маркер, прислушался, не идёт ли кто, и быстро подписал снизу: «И отца». Хотел-было идти дальше, но вернулся и добавил «и сына». Маркер для удобства и конспирации он спрятал в рукав и закрепил под плетёным браслетиком — памятью о хипповом студенчестве.

С третьего этажа шли рисунки. Их было так много, что они наползали друг на друга и сливались в общую картину. На стенах росли зелёные леса, в которых цвели красные цветы и сердца, гуляли фигуры в синих балахонах, чёрные чёртики и скелетики гонялись за сиреневой принцессой (фломастеры других цветов поштучно не продавались). Возле зелёного дома в зелёной траве играли красные котята или львята, а сверху плыли синие звёзды и облака. Трубы были расписаны как египетские колонны, а на люке мусоропровода красовался загадочный иероглиф. Васенька заметил в зелёном лесу новое дерево, оно было фиолетовым и выглядело немного печальным. Ещё он увидел, что синюю птицу, которую он изобразил на шляпе огромного зелёного гриба кто-то заковал в чёрную клетку. Но зато у гриба появились два сиреневых глаза, которые с жалостью смотрели на несчастную птицу. Васенька добавил ещё парочку синих птиц возле самого красного солнца. Уж их-то никто не посадит в клетку. И пожелал им никогда не приземляться.

На четвёртом этаже никто не решался писать: здесь жил очень злобный дядька. Он почти неотлучно караулил у дверного глазка, готовый в любой момент выскочить и покарать нарушителя. Этот этаж Васенька проехал в лифте, где успел ознакомиться с рекламной листовкой какого-то моющего средства: «Мы знаем, что лучше всего для вашей головы!»

На пятом этаже над всеми надписями возвышалась нацарапанная лет десять назад «Цой жив!» Внизу синим васенькиным маркером было выведено: «Перемен требуют наши сердца!» Другие маркеры подчеркнули эту фразу. Однако в остальном музыкальные вкусы «цветов» расходились. Зелёный написал названия «Beatles» и «Creedence Clearwater Revival», а внизу добавил: «Imagine all the people living life in peace» и пацифистский значок. Чёрный старательно, с углами и завитушками написал «Black Sabbath» и «Ария», прибавив: «Имя мне Антихрист», а внизу — три шестёрки. Фиолетовый назвал Бориса Гребенщикова и Ольгу Арефьеву, заключив: «Встань у реки, смотри, как течёт река». Красненький начертал: «Led Zeppelin — Dancing Days» и «Эмир Кустурица!!!» Здесь же были васенькины надписи «Александр Башлачёв», «ДДТ» и «Калинов Мост».

Он исправил некоторые грамматические ошибки, немного постоял в задумчивости, осматривая пёстрый перечень имён, а потом принялся за дело. К списку зелёного он добавил название рок-оперы «Jesus Christ Superstar», рядом с названием группы «Ария» подписал строчку: «Там, где неба кончается край, ты найдёшь потерянный рай». Под именем Бориса Гребенщикова написал «Серебро Господа моего, серебро Господа…» К «Led Zeppelin» присовокупил «О, да. Houses of the Holy — лучший альбом!» Потом он обратился к своим названиям и размашисто процитировал Башлачёва: «Душа гуляла в рубашке белой, да в чистом поле всё прямо-прямо, и колокольчик был выше храма». Потом он вспомнил и написал «Машина Времени: Но верю я, не всё ещё пропало, пока не гаснет свет, пока горит свеча». После этого он решил, что его миссия на этом этаже выполнена, и продолжил подъём.

На шестом этаже обсуждались книги. На одной из стен так и значилось: «Давайте здесь обсуждать книги!» Да, тема этого этажа, как и большинства остальных была задана Васенькой — весь этот подъезд был его храмом, который он строил из цитат и намёков. И он представления не имел, кто скрывается за другими цветами, да и не особо стремился это выяснить. Здесь же на вопрос «Кто любит Достоевского?» он получил утвердительный сиреневый ответ. Еще он написал цитату из Анненского: «Теперь нам грезятся новые символы, нас осаждают ещё не оформленные, но уже другие волнения, потому что мы прошли сквозь Гоголя и нас пытали Достоевским».

Некоторое время, как помнил Васенька, эти стены пустовали, но наконец чёрный провозгласил:

— У Достоевского мне нравятся только первые главы «Преступления и наказания». Чисто по-ницшеански!

Потом была отповедь Васеньки:

— Ницше тоже многое говорил сгоряча, не подумав. Если тебе нравятся мрачные книги — прочти «Жизнь Василия Фивейского» Леонида Андреева.

И снова фиолетовый:

— А мне нравится Льюис.

Сегодня Васенька прибавил:

— Клайв Степлз? О, да «Хроники Нарнии» — прекрасная вещь!

Зелёный скромно приписал в углу:

— Кастанеда.

Такого нельзя было допускать. Васенька добавил рядом «Stop narcotics», и пошёл дальше.

На седьмом этаже почти под самым потолком Васенькиной рукой было выведено: «Где бы вам хотелось жить?» А на противоположной стене он как бы пояснял свою мысль: «С чего начинается Родина?» Слово «родина» он со школьной скамьи привык писать с большой буквы. За последние недели цвета высказали своё мнение. Чёрный заявил, что хочет в Прагу, потому что «там вместо гопов готы». Зелёный и красный единогласно высказались за «культурную столицу — Питер». А сиреневый ответил уклончиво — строчкой из мюзикла «Собор Парижской Богоматери»: «Дочь дорог… Край сыскать мой никто бы не смог». Васенька так и остолбенел, разинув рот и выпученными глазами уставившись на надпись: это была строчка из его собственного перевода французского мюзикла! Стало быть, фиолетовый мог быть кем-то из его знакомых, предположительно, женского пола. Вот так открытие! Впрочем, он подозревал, что знаком с некоторыми из «цветов». Но кто бы это мог быть? Перевод он показывал многим, даже как-то читал его перед университетской аудиторией, но запомнить и процитировать строчку… Сразу же возник соблазн спуститься и ещё раз внимательно перечитать всё написанное фиолетовым маркером. Но он сдержался. Лишь подписал ниже вторую строчку: «Дочь дорог… На скитания Бог нас обрёк», — и повернулся к другой стене. Там была лишь одна надпись: зелёный отвечал на вопрос — «С чего начинается Родина?» — вопросом же «А вы как считаете?» Васенька уверенно вывел: «С веры» и продолжил восхождение.

На восьмом этаже были и надписи, и рисунки, повсюду порхали красные сердечки и амурчики. Синяя васенькина надпись гласила: «Пока ещё со мною дочь зари…» Зелёный писал: «Love reign over me!» Чёрный — тоже по-английски: «Love’s the funeral of hearts». Но Васенька на этот раз с особенным вниманием всмотрелся в сиреневый рисунок: на вершине лестницы или постамента стояли двое — юноша и девушка. Девушка была в лёгком коротком платьице и широкополой шляпке, она опиралась на руку своего кавалера, привстав на цыпочки, почти оторвавшись от земли смотрела вдаль. Юноша смотрел на девушку и держал её, будто бы опасаясь, что она вот-вот улетит. Особых примет у него не было — разве что длинные волнистые волосы. Конечно, большинство романтичных девочек рисуют своих принцев такими, но это и доказывало, что обладательницей сиреневого маркера была романтически настроенная девушка. Многие ли из васенькиных знакомиц могли нарисовать такую картинку? Неформалки нарисовали бы в качестве принца могучего байкера или мрачного вампира. Гламурные девочки изобразили бы модного хлыща или богатого «папика»… Пробежавшись ещё раз взглядом по нарисованным ступеням он уже хотел было идти дальше, но наверху скрипнула дверь, и Васенька прижался к трубе мусоропровода, чтобы не быть замеченным. В своём храме он избегал встреч с людьми. Лифт проглотил жильца, и только после этого Васенька поднялся ещё на один пролёт.

«Быть или не быть?» — гласила синяя надпись на девятом этаже. Долгое время стена под ней оставалась чистой. Потом возникли две фразы: чёрная «To live is to die» и зелёная «Пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я». Это не удовлетворило Васеньку, он расшифровал шекспировскую формулу так, как понимал её сам: «Есть ли смысл в жизни? Если да, то какой, и кто его назначает?» Чёрный и зелёный проявили удивительное единодушие. Первый написал «Мы сияем пока не умрём», а второй «Светить всегда, светить везде!» Тогда Васенька изложил очередную «синюю идею»: «Теория светлячков и мотыльков гласит: первые ищут света внутри себя, вторые — вовне. Свет светлячков умирает вместе с ними». Теперь под этими словами появился фиолетовый рисунок, изображающий свечу, с подписью: «Осторожно, мотылёк!» Красный ничего не сказал — только добавил красок к пламени свечи. Юноша задумался, даже присел на ступеньки, а потом крупно написал: «Надо найти такой свет, который просветит и согреет всех».

На десятом этаже Васенькой был поднят вопрос о боге. Чёрный охотно откликнулся «Бога нет. Он сосёт у Сатаны» и нарисовал перевёрнутую пентаграмму и перевёрнутый крест. На это Васенька ответил подробнейшим образом: «Если ты не веришь в бога, то зачем рисуешь православный символ Преображения Христова и крест святого Петра? И если его нет, то кто же сосёт у сатаны? И откуда взялся сам падший ангел, и против кого он восстал?» Чёрный не придумал ничего лучше, как ещё раз написать «SATAN» готическим шрифтом. Васенька и тут его поддел: «А почему ты пишешь католическими буквами? Вот видишь, как антихрист является корявой копией Христа, так и сатанизм лишь повторяет всё за христианством, только наоборот. Интересно, а ходят сатанисты тоже задом-наперёд, и едят, не ртом, а…?» «Мне кажется, бог внутри», — робко на другой стене высказался зелёный. Красный помалкивал. Сиреневым маркером было написано лишь два слова: «Ave Maria» И снова это был намёк на мюзикл «Собор Парижской Богоматери». После переживаний сегодняшнего дня и предыдущей ночи Васенька не знал, что ещё добавить на этом этаже. Ему не была близка позиция, высказанная зелёным, но он решил не трогать его. И ещё он почувствовал копящееся в чёрном раздражение. Может быть, Васенька перегнул палку с высмеиванием чёрного, но написанное не так-то просто было стереть.

На одиннадцатом этаже никто ничего не писал, здесь было так же чисто и пусто, как и на четвёртом, но по другой причине. За деревянной дверью с белой облупившейся краской находилась квартира музыканта, погибшего полгода назад. Васенька знал его, бывал на его концертах, хотя и не сильно восторгался непонятной мелодикой его песен. Теперь вот музыкант умер — сорвался со скалы во время туристического похода, и благоговение перед памятью об умершем, а точнее перед памятью о неизбежно трагичном окончании любой жизни не позволяло Васеньке высказываться на этих стенах, сковывало его разум. Однако «храм» не заканчивался на десятом этаже, а продолжался на двенадцатом, хотя «цвета» и не знали об этом.

Здесь Васенька представил образец собственного творчества:

Тысячи лет выхода нет,

Заблудилась память.

Тысячи лет выбора нет

Между берегами.

Тысячи лет выхода нет,

Это бег по кругу.

Тысячи лет выбора нет:

Мы нужны друг другу.

Если бы кто-нибудь из цветов узнал про надпись на двенадцатом этаже и спросил поэта о смысле последней строки, он бы не знал, что ответить. Не то речь шла о его отношениях с Танечкой, не то о богоискательстве. Он лишь понимал, что больше не может жить в одиночестве, точнее, не может жить в этом мире одиноких людей, где для того, чтобы поговорить по душам, надо было сначала спрятаться от собеседника.

Дом был четырнадцатиэтажный, стало быть, в запасе оставались ещё два этажа, но Васенька не знал, о чём писать выше…

Вдруг он услышал звук поднимающихся шагов. Васенька спрятал маркер в рукав и стал бесшумно подниматься, однако быстрые шаги приближались. На последнем этаже юноша решил выбежать на общий балкон и притвориться, что любуется видом. Шаги за спиной пропали, а Васенька увидел, что на балконе уже кое-кто был. Он даже не сразу узнал её.

— Здравствуйте, — сказала девушка.

— Добрый день, — автоматически отозвался Васенька и только после этого всмотрелся в лицо.

Это была Саша, ученица класса, в котором он проходил педагогическую практику. Она всегда сидела на первой парте и усердно тянула руку. Ей было интересно всё, что рассказывал учитель. Саша даже записалась на придуманный Васенькой спецкурс «История рок-музыки». Она была активнее и выглядела взрослее многих сверстников, всегда улыбалась. Она улыбалась и сейчас, но Васенька заметил, что за спиной она прячет дымящуюся сигарету.

— Ты куришь? — удивился Васенька. Это совершенно не вязалось с образом отличницы-картиночки, какой он её видел в школе… Подождите, а сколько же ей сейчас лет?

Саша вынула сигарету из-за спины, и её рука непроизвольно дёрнулась к губам, но в конце-концов, девушка нервно затушила папироску о стоявшую на подоконнике банку. Но потом, мельком глянув на бывшего учителя, с вызовом бросила окурок вниз. Васенька проследил за ним взглядом, и у него закружилась голова: он не любил высоты. Саша облокотилась на перила и уставилась в мутное варево туч, ворочавшееся в небосводе. Улыбка не исчезла, но стала застывшей, вымученной. А может, она всегда и была такой? Не всё же можно разглядеть из-за учительского стола…

Васеньке захотелось смягчить ситуацию.

— Ты сейчас в каком классе? Или уже закончила?

— Закончила, — взгляд сашиных серых глаз всё ещё оставался прикован к пустому пространству над городом, где гуляли осенние ветра.

— Поступила куда-нибудь? — Васенька понимал, что более банального вопроса и придумать было нельзя, но не мог свернуть с накатанной колеи общих тем. Не мог же он сразу начать спрашивать её о смысле жизни на земле!

— Поступила.

— Куда? — нужно было срочно свернуть к каким-то менее формальным вопросам, но как?

— На экономический, — она посмотрела на него, и Васенька не успел скрыть, как поскучнело его лицо.

Саша стала смотреть в облака, а Васенька мучительно думал, что же ему сказать такого этой девочке, чем прошибить стену непонимания, вырастающую между ними. Он ведь помнил, с каким восторгом она слушала про хиппи в России и за границей, про мистические искания знаменитых рокеров, про их борьбу с режимом, поиски настоящей свободы и любви.

— Саша, а ты всё ещё посещаешь все эти свои кружки и секции? Я помню, ты куда только не ходила…

— Посещаю, но сейчас надо будет сильнее сконцентрироваться на учёбе, — похоже, она говорила с чужих слов.

— И кем же ты будешь, когда вырас… то есть, когда закончишь университет?

— Отец устроит меня в свою фирму.

— А книги ты сейчас читаешь какие-нибудь?

— Нам выдали список литературы в университете.

— Так ты уже была на первых занятиях? Как тебе группа?

— Очень хорошие ребята.

— А что сейчас слушаешь? Я помню, тебе раньше группа «Queen» нравилась.

Саша назвала пару иностранных групп, которые Васенька не знал. Он неловко замолчал, глядя в темнеющее небо. Он чувствовал, что с девушкой что-то происходит, хотел сказать какие-нибудь ободряющие добрые слова, но Саша была закована в сверкающую броню напускной улыбчивости и вежливости. Говорить о себе? Так ведь выслушает, поулыбается, посочувствует — и только. Говорить с ней про экономику или фирму её отца? Васеньку тошнило от одних этих слов. Он выругался про себя, улыбнулся, попрощался и покинул поле боя. Только на прощанье сказал:

— Ты не теряйся. Если будут какие-то вопросы или проблемы — сообщи.

— Конечно, — она улыбнулась, намекая, что проблем у неё не будет никогда. Правда, улыбка получилась не такая ослепительная, как раньше: от курения зубы темнеют.

Спускаясь по лестнице, он даже не смотрел на стены своего «храма», не обращал внимания на проходивших мимо жильцов.

(Опубликовано: День и ночь № 6 за 2015 г.)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s