Сталин против сталинизма (ч.12) Социальное разделение

— Вот что мне непонятно, — говорила Маргарита, и золотые искры от хрусталя прыгали у неё в глазах, — неужели снаружи не было слышно музыки и вообще грохота этого бала?

— Конечно, не было слышно, королева, — объяснял Коровьев, — это надо делать так, чтобы не было слышно. Это поаккуратнее надо делать.
М.Булгаков. Мастер и Маргарита.

Теперь, когда мы уже поговорили об отношениях трёх главных социальных групп — бюрократии, рабочих и крестьянства — настало время поговорить о советском обществе в целом применительно к такому базовому принципу социалистической идеологии как равенство. Было ли равенство в сталинском СССР? Был ли при Сталине хотя бы сохранён курс на сокращение социального неравенства или же социальные перегородки росли, а пропасть между верхами и низами ширилась?
Я уже говорил о привилегиях высшей бюрократии, о привилегиях, которые предоставлялись части рабочего класса (передовикам, стахановцам). Можно сказать, что всё советское общество сверху донизу было пронизано жёсткой иерархией привилегий, что каждый его этаж был расколот. И значит, мы можем говорить о том, что Сталин выстраивал разделённое общество, иерархическую структуру, распределяя привилегии и блага по разным этажам этой структуры.
Причём организовывалась и закреплялась смычка различных привилегированных прослоек: высшей бюрократии, «передовиков» производства, популярных артистов. Это проявлялось в ставших привычными накануне «большого террора» встречах «вождя» со «знатными людьми» из народа. На таких встречах раздавались ордена и иные награды, устраивались пышные пиры с выступлениями лучших артистов. Всё это активно освещалось в печати. Надо сказать, что элементы такого прикармливания через раздачу орденов и званий сохранились в российском обществе и по сей день.
Помните сцену из «Старика Хоттабыча», когда джинн с удивлением узнаёт, что в СССР знатными считаются не принцы и шейхи, а совсем другие люди (см. главу XLIX «Кто самый знатный?»). Внешне это выглядит прогрессивно: в СССР знатными считаются сталевары и шахтёры (правда, не все, а лишь некоторые), но это выглядит прогрессивным лишь по сравнению со странами, сохранявшими ещё феодальные пережитки. Потому и отсталый Хоттабыч — представитель Востока, а не Запада.
На самом же деле, по сравнению с уровнем социального равенства и эмансипации двадцатых годов — это был явный шаг назад. Самому свободному обществу своей эпохи стали заново напоминать о знати феодальных времён, как будто оно только вчера, а не двадцать лет назад сбросило оковы царизма. В этом был свой расчёт: прославляя знатных власть идеологически обставляла сдвиг своей социальной опоры — с трудящихся масс и коммунистически настроенной молодёжи на свежесозданную рабочую и колхозную «аристократию».
О каком же равенстве тут можно говорить? Говорить можно лишь о грубом разрыве с большевизмом, об удалении от социализма, а не о приближении к нему. Конечно, разделённым обществом проще управлять, а первой и главнейшей задачей Сталина было удержание собственной власти. Для этого и нужно было изгнать из общества память о нравственные принципы большевизма.
О каких принципах идёт речь?
Прежде всего, советское общество, его лучшая, революционная часть, было ориентировано на социальное равенство, было готово к бескорыстному труду, к соотверженному служению общему делу, демонстрировало личную скромность и ставило духовные ценности выше материальных благ. По всем этим позициям был нанесён сокрушительный удар: бескорыстный труд был заменён материальным стимулом, самоотверженность — тягой к званиям (вроде «народного артиста» или «рабочего-передовика»), чинам и связанным с ними привилегиям.
Вспомните лакат 1950 года «Кому достаётся национальный доход». Слева изображены западный рабочий и буржуй: «В капиталистических странах львиная доля эксплуататорам», а справа — увешанный покупками советский «трудящийся» с довольной рожей, напоминающей лицо западного буржуя. Такой раскормленный обыватель, конечно, не пойдёт «воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать».

Ну, а социальное равенство было объявлено буржуазной идеей, правда, для этого термин «равенство» подменили издевательским словом «уравниловка», хотя сущность-то не поменялась. Вадим Роговин в своей книге «Власть и оппозиции», посвящённой борьбе между сталинизмом и большевизмом, пишет:
«Привычными стали повышенные оклады, пайки, распределяемые по иерархическим категориям, «специальные» санатории и лечебные учреждения, расселение новой элиты в домах, построенных по особым проектам. Все эти привилегии нарастали, как лавина, именно в то время, когда на основную массу населения падало бремя голода или жалкого полуголодного существования. В экономических условиях, во многом сходных с условиями эпохи «военного коммунизма», возникли принципиально иные социальные отношения и принципиально иная идеология: необходимость всем членам общества разделять тяготы и лишения, порождённые экстремальным экономическим положением страны, рассматривалась как проявление «левацкой», «мелкобуржуазной уравниловки».
Описание и анализ процессов, связанных с борьбой против «уравниловки», стали одним из лейтмотивов писем, публиковавшихся в 1932 году в «Бюллетене оппозиции». В одном из номеров за этот год была опубликована специальная сводка писем под заглавием «Бюрократия и борьба с уравниловкой». В них подчеркивалось, что усиление неравенства в условиях жизни освящается особой идеологией, которая «добивает и разрушает старую идеологию. «Уравниловка» стала предметом издевательств. Уравнительная оплата именуется не иначе как «кулацкой» … В этой теории бюрократия нашла впервые открытое и боевое оправдание своего привилегированного положения»1.
Провозглашение неравенства отразилось даже в архитектурном стиле сталинской эпохи. Взгляните на типичные образцы «сталинского ампира» в вашем городе:

Неправда ли, сразу видно, где окна «знатных» людей, где людей рангом пониже, где простых жителей. Ну, а самые простые, понятно, жили в бараках.
«Уравниловка» является ругательным словом и для современных сталинистов. Они и сегодня с гордостью констатируют, что в СССР при Сталине не было «уравниловки». Конечно, абсолютного равенства в обществе не может быть, как в реальности не может быть ничего абсолютного. Но дело в том, что под лозунгом борьбы с «уравниловкой» общество удалялось от равенства, снижало уровень социальной справедливости.
Ещё одной теоретической инновацией Сталина, служившей для оправдания неравенства в СССР, стала перековерканная формула социализма у Маркса. Маркс определял главный принцип социализма так: «От каждого по способностям, каждому по потребностям». На сталинском языке эта формула превратилась в «от каждого по способностям — каждому по труду».
В чём суть этой подмены? А в том, что при сталинском «социализме» все люди обязаны работать в меру своих сил, а вот получать за свой труд одни будут меньше своих потребностей, а другие больше. Это и есть формула неравенства. Труд актёра, вышедшего на десять минут на эстраду, признаётся во много раз важнее и ценнее, чем месячный труд учителя или шахтёра, отработавшего смену в забое. Люди объявляются неравными по характеру их труда.

Защитники сталинского подхода могли бы сослаться на самого Маркса. В докладе «Заработная плата, цена и прибыль», прочитанном Марксом на заседаниях Генерального Совета Международного товарищества рабочих, он говорит, что «так как издержки производства рабочей силы различного качества различны, то должна быть различной и стоимость рабочей силы, применяемой в разных отраслях производства»2. Казалось бы, этими словами можно оправдать то, что какой-нибудь модный тенорок, выступающий пару раз в месяц, или симпатичная актриса получали во много раз больше, чем рабочий, надрывавшийся на производстве. Мол, у них «рабочая сила разного качества»!
Но достаточно привести марксову мысль целиком, чтобы понять, что тут Маркс описывал именно капиталистические отношения. Поэтому, когда он говорил, что «требование равной заработной платы основано на заблуждении, является неразумным желанием», он имел в виду, что этому требованию «никогда не суждено осуществиться»3 при капитализме, то есть пока существует система наёмного труда. Маркс призывал, чтобы рабочие написали на своём знамени революционный лозунг: «Уничтожение системы наёмного труда!»4
Стало быть, сталинская «оплата по труду» может быть оправдана только тем, что Сталин строил вовсе не социализм, а под прикрытием марксистской фразеологии контрабандой привносил в советскую систему элементы капитализма.
Академик Евгений Варга справедливо указывал на отсутствие каких-либо чётких критериев этого «вознаграждения по труду», стало быть сталинская формула являлась откровенным призывом к обогащению любыми средствами. И к чему же тогда надрываться на работе, если спекулянты и казнокрады живут куда лучше и обогащаются куда успешнее?
Социальное расслоение между новой советской верхушкой (номенклатура, популярные артисты, верхушка учёных, армии и тайной полиции) и народными массами стало стремительно расти уже в первую пятилетку не только за счёт увеличения доходов и привилегий новых верхов, но и в результате падения уровня жизни осуществлявших индустриализацию рабочих, колхозных работников и раскулаченных крестьян.
Хуже того, привилегии верхов росли даже в период массового голода.
Про голод следует сказать особо.
Дело в том, что сталинский голод 1932-1933 годов, хоть и был сопоставим по масштабу с голодом 1921-1922 годов, но отличался от него причинами и реакцией властей. Если большевики били во все колокола, привлекали всемирное внимание и внимание россиян к голоду двадцатых, не отказывались от любой, хоть бы и иностранной, поддержки, мобилизовали общество на борьбу с голодом, то сталинское правительство, естественно, всячески скрывало и отрицало факт возникшего голода — вплоть до оцепления бедствовавших районов и отклонения предложений о помощи. Если большевики направляли голодающим миллионы пудов зерна, то сталинское руководство вывозило зерно за границу. Если голод двадцатых возник в результате неурожая, то голод тридцатых возник при незначительном отклонении от средних показателей (69,5 млн тонн в 1931 году, 69,9 млн тонн — в 1932 году и 68,4 млн тонн в 1933 году).
Таким образом можно говорить об искусственности сталинского массового голода: он не возник бы, если бы сталинская бюрократия не задрала почти в два раза план по хлебозаготовкам.
Когда позже все эти замалчивавшиеся факты вскрылись, сформировался миф о «голодоморе». Конечно, голод вовсе не преследовал целей заморить украинцев, но вина за возникновение голода целиком лежит на Сталине и его клевретах.
В чём ещё выражалась социальная дифференциация советского общества?
В высоких окладах, премиях, закрытых складах, спецсанаториях, служебных квартирах и автотранспорте. Если месячная зарплата врача или учителя в 1934-1935 годах составляла не более 350 рублей, то у актёра среднего ранга она составляла до 600 рублей, у актёра высокого ранга — до 1200 рублей, а уж театрально-музыкальная «элита» в Большом театре могла похвастаться доходами в 5000 рублей в месяц при весьма невысокой норме выступлений — несколько в месяц. А уж такие звёзды как Утёсов или Цфасман могли обогатиться (слово «заработать» тут не слишком подходит) и на несколько десятков тысяч рублей в месяц5, так что можете оценить разрыв в уровне доходов и сравнить его с показателем какой-нибудь капиталистической страны второго эшелона. В любом случае картина выходит отнюдь не социалистическая. И в это же время в этой стране людей смели расстреливать за «контрреволюцию».
Что делали со своими барышами эти баловни режима, новоявленные хозяева жизни?Строили себе дома и дачи, устраивали пиры, заводили собственных холуёв.
В то время как народ нёс на своих плечах бремя материальных тягот индустриализации, верхи жили совсем другой жизнью, отрывались от народа и привязывались к сталинскому режиму. Изменение их бытия вызывало соответствующие изменения в их сознании. Их радовала возможность забыть о революционном аскетизме первых советских лет, заводили себе любовниц, пировали и славили «мудрость вождя». Они начинали и сами верить в свою избранность, особость, исключительность, неприкосновенность, понятия равенства и справедливости вызывали у них неприязнь. Они проникались кастовой психологией и презрением к низам, которые своими лишениями оплачивали их вольготное житьё.
Обращал внимание на такой род подкупа интеллигенции и побывавший в СССР по приглашению Кремля французский писатель Андре Жид: «Всюду встречают, обихаживают, кормят-поят. Удовлетворяют любые желания и сожалеют, что не в силах сделать это ещё лучше… Но это внимание, эта забота постоянно напоминали о привилегиях, о различиях там, где я надеялся увидеть равенство».
Конечно, привилегии сломили не всех: самые честные партийцы и деятели культуры осознавали, что в обмен на материальные привилегии им предлагают отказаться от духовной свободы и сделаться откровенными холуями. Помните, как в «Городском романсе у Галича»:

А папаша приезжает сам к полуночи,
Топтуны да холуи тут все по струночке!
Я папаше подношу двести граммчиков,
Сообщаю анекдот про абрамчиков!

Вот в таких рассказчиков анекдотов при начальниках и превратились не только писатели и режиссёры, но и высшие партийцы. Именно от этого предостерегал собратьев по перу Борис Пастернак на Первом съезде советских писателей: «Если кому-нибудь из нас улыбнется счастье, будем зажиточными (но да минует нас опустошающее человека богатство). Не отрывайтесь от масс, — говорит в таких случаях партия… Не жертвуйте лицом ради положения — скажу я в совершенно том же, как она, смысле».
И о том же самом предостерегал Твардовского советский философ Михаил Лифшиц: «Если тебя раскормить, разбаловать, дать тебе монополию жизни, то ведь это будет опять что-то другое, не ты… Есть вечная мера испытания и в дурную и в хорошую стороны: есть предел вменяемости, разный у каждого». Увы, не только писатели, но и партийцы, старые большевики не услышали предупреждений и превратились в «что-то другое».
Я уже говорил о том, что Сталин был своеобразным знатоком человеческой психологии, точнее, худшей её стороны. На верхние этажи системы, основанной на привилегиях, допускали только самых послушных, готовых к беспрекословному исполнению любых, даже самых людоедских или идиотских приказов, ради доступа к «заслуженной» власти и комфорту. Именно эта «вертикальная мобильность по-сталински» и позволила провести в 1937 году большой террор и уничтожить остатки ленинской гвардии в аппарате власти. Место стариков заняло новое поколение, не знавшее большевистских идеалов и имевшее сословно-иерархические установки.
Стоит ли удивляться, что после такого отрицательного отбора во власти остались безликие и бестолковые конформисты, способные лишь растаскивать то, что плохо лежит? Курс на поляризацию, социальный раскол советского общества, взятый при Сталине, сохранился и после смерти «великого и ужасного». «Десталинизатор» Хрущёв лишился поста генсека не тогда, когда он демонтировал культ личности, приказал вынести тело Сталина из мавзолея и снести памятники Сталину, а когда он покусился на «права» партноменклатуры.
Так же и в «перестройку» много критиковали террор, палаческую практику сталинизма, но умалчивали про обыденный облик сталинской эпохи, про социальное разделение. И это неспроста: к закату советской эпохи общество уже достаточно пропиталось буржуазными, элитарными настроениями, кастовой и потребительской идеологией, причём каждый из социальных слоёв мечтал об увеличении своих групповых привилегий только без сталинских «эксцессов».
Им было невдомёк, что одно без другого не бывает, что одно обеспечивало и закрепляло другое. Репрессии защищали имущественное неравенство от сторонников и духовных наследников Октября.
В другой своей книге, «Мировая революция и мировая война», Роговин пишет о том, что сталинский режим, как и всякая социальная реакция, вынужден был «маскировать и искажать» своё истинное лицо:
«Это в особой мере относится к сталинизму, представляющему продукт борьбы новой аристократии против масс, поднявших её к власти. Поэтому Сталин и его апологеты постоянно прибегают к лжи и подлогу при характеристике социальной природы своего режима и жизненного уровня населения.
Механику этих подлогов Троцкий вскрывал при анализе раздела сталинского доклада на XVIII съезде, в котором говорилось о росте народного благосостояния. В этом разделе, по словам Троцкого, действительную важность представляло не то, что Сталин сказал, а то, о чём он умолчал. Это умолчание проявилось уже при описании социальной структуры советского общества. Сталин утверждал, что численность рабочих и служащих поднялась с 22 млн. человек в 1933 году до 28 миллионов в 1938 году. Комментируя эти слова, Троцкий писал: «Категория «служащих» охватывает здесь не только приказчиков в кооперативе, но и членов Совнаркома. Рабочие и служащие соединены здесь вместе, как всегда в советской статистике, чтобы не обнаруживать, как многочисленна и как быстро растёт бюрократия, а главное, как быстро растут её доходы»»6.
Сталин также скромно умолчал и о росте разрыва в уровне доходов граждан. Он предпочёл отделаться средним уровнем заработной платы. Надо сказать, что этот приём благополучно используется и по сей день, уже антисоветской капиталистической властью Российской Федерации.
Какие ещё фокусы с цифрами проделывал Сталин?
Оперируя средними показателями (типичная уловка защитников классового общества), он говорил о росте годового фонда заработной платы, который за пять лет (с XVII по XVIII съезд) вырос с 35 млрд до 96 млрд рублей. Здесь Сталин схитрил перед народом дважды: во-первых, он умолчал о том, как, в каких пропорциях распределяется этот фонд между различными категориями рабочих и служащих, а во-вторых, он говорил о номинальной заработной плате, не делая поправок на инфляцию, которая в эти годы не стояла на месте.
Например, Сталин объявил, что в 1933 году «среднегодовая заработная плата рабочих промышленности» составляла 1513 рублей, а в 1938 году она увеличилась до 3477 рублей. Однако такую цифру можно получить только если в число «рабочих» включить и инженеров, и директоров заводов, и даже наркомов промышленности. О них Сталин скромно умалчивает.
Если учесть вышеназванные два пункта (неравномерное распределение зарплатного фонда и инфляцию), то выяснится, что c 1934 по 1939 гг. уровень жизни рабочих вырос более чем скромно.
Наши сталинисты любят рассуждать о «крепком государственнике Сталине» и забывают лишь о том, что само по себе государство — это инструмент социального насилия, защиты интересов привилегированных слоёв населения и главный признак социального неравенства и нужды. Да, большевики и Ленин создали своё государство, но по мысли Ленина советское общество должно было двигаться к искоренению неравенства и нужды, то есть к отмиранию государства. Если же при Сталине государство крепло, значит, закреплялись и неравенство и нужда7.
«Сталин вынужден лгать насчёт социальной природы своего государства по той же причине, по которой он вынужден лгать насчёт заработной платы рабочих; и в том и в другом случае он выступает как представитель привилегированных паразитов. В стране, прошедшей через пролетарскую революцию, невозможно культивировать неравенство, создавать аристократию, накоплять привилегии иначе, как обрушивая на массы потоки лжи и всё более чудовищные репрессии», — писал Троцкий.
Ложь правительства сама по себе является ярчайшим индикатором реакционности и антинародности режима. Ложь необходима для прикрытия социальных антагонизмов. Причём эта ложь, эта скрытность проявлялись не только в речах и газетных сообщениях, но и более конкретно: приходилось строить скрытые от чужих глаз дачные посёлки, отдыхать в закрытых санаториях, лечиться в особых больницах, прятать свою роскошную (по социалистическим понятиям) жизнь за высокими заборами с вооружённой охраной.
Обострившееся социальное неравенство, нужда одних и благополучие других заменяли солидарность борьбой за предметы необходимого или престижного потребления. Гоббсовская борьба всех против всех выражалась в повсеместном воровстве, обходе правил. Государство обманывало потребителя, потребитель обворовывал государство. Бюрократия, которая должна была это всё контролировать и пресекать, сама утонула в коррупции. Так что врагами системы оказывались уже не нарушители, а честные и порядочные люди.
С точки зрения коммунистических принципов, привилегированное положение бюрократии уже само по себе было мошенничеством и воровством. Но коммунистические идеи, сохраняясь на языке, выветривались из сердец и умов, становились ширмой, привычным и надоевшим ритуалом.
Производство товаров и услуг в СССР оставалось обобществлённым, поэтому имущественное расслоение проявлялось по большей части в области распределения. То есть базис в СССР оставался «социалистическим», в то время как надстройка становилась ареной для всевозможных социальных антагонизмов. «Распределение, — развивал свою мысль Троцкий, — не отделено, однако, от производства непроницаемыми перегородками. Вызывая прямой разгул частных, групповых и индивидуальных аппетитов, бюрократия компрометирует самую идею обобществленной собственности. Рост экономических привилегий порождает в массе законные сомнения насчёт того, кому в конце концов будет служить вся система».
Справедливость критики и предостережений Льва Давыдовича подтвердилась последовавшими событиями: дальнейшим расколом общества, деградацией верхушки и развалом советской системы.
Схожий вопрос впоследствии поставил академик Варга. Если допускать неравенство доходов и, соответственно, накопление собственности в руках отдельных лиц и слоёв населения, то как осуществлять обещанный переход к коммунизму, то есть к «распределению по потребностям» (а не сверх оных)? Захотят ли привилегированные группы населения отказаться от своих накопленных богатств? Какого бы изобилия ни удалось достичь, привыкшие к расточительству и сверхпотреблению, проглотят всё, оставив на долю неимущих лишь крохи.
Наконец, когда же верхи будут готовы отказаться от «обслуги»? «Откажутся ли верхи от такой жизни, при которой их обслуживает целая орава в сто человек, станут ли они обслуживать себя сами? Ведь ясно, что при коммунизме никто не может быть слугой другого».
Наблюдая, как «на банкетах провозглашалось, что для СССР наступила, наконец, эпоха «счастливой жизни»», Троцкий повторял друзьям: «Очевидно, готовится что-то страшное»8…

Продолжение следует.

Примечания

1. Роговин В. Власть и оппозиции.
2. Маркс К. Заработная плата, цена и прибыль // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2. М.: ГИПЛ. Т. 16. 1960. С. 133.
3. Там же.
4. Там же. С. 155.
5. См. Елагин Ю. Укрощение искусств.
6. Роговин В. Мировая революция и мировая война.
7. Ещё одним оправданем сохранения государства после революции может быть необходимость лишений во имя мировой революции, но, как увидим далее, ни о какой мировой революции Сталин не помышлял.
8. Цит. по: Роговин В. Сталинский неонэп.