Шубкин против Маркса
Та же порочная логика «спрямления» исторических кривых заявлена в эпиграфе статьи Владимира Шубкина «Трудное прощание». Он приводит фразу Карла Маркса «Насилие является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно старым» и следом за ней строки Максимилиана Волошина «Не первый раз, мечтая о свободе, мы строим новую тюрьму». Вот и выходит снова, что Маркс мечтал о насилии, чтобы построить новое общество, а построили у нас по его рецепту «новую тюрьму». Расшифровывая намёк автора, получим: не стоит мечтать о свободе, сидите в старой тюрьме.
Но, как советовал, кстати, православный миссионер Андрей Кураев, «требуйте долива после отстоя пены», то есть изучайте контекст приводимых цитат. Приведём слова Маркса полнее:
«Различные моменты первоначального накопления распределяются между различными странами в известной исторической последовательности, а именно: между Испанией, Португалией, Голландией, Францией и Англией. В Англии к концу XVII века они систематически объединяются в колониальной системе, системе государственных займов, современной налоговой системе и системе протекционизма. Эти методы в значительной мере покоятся на грубейшем насилии, как, иапр., колониальная система. Но все они пользуются государственной властью, т. е. концентрированным и организованным общественным насилием, чтобы ускорить процесс превращения феодального способа производства в капиталистический и сократить его переходные стадии. Насилие является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым»1.
То есть Маркс говорил тут не о насилии революции, а о насилии капитализма, о том, что капитализм возник с помощью насилия, на насилии держится и насилием пронизан. Мы, конечно, можем отсюда сделать вывод о правомерности силового же свержения такой жестокой и бесчеловечной системы, но сам Маркс здесь ничего такого не говорит.
Далее, расширим цитату Волошина.
Я сам ― огонь. Мятеж в моей природе,
Но цепь и грань нужны ему:
Не в первый раз, мечтая о свободе,
Мы строим новую тюрьму.
Да, вне Москвы ― вне нашей душной плоти,
Вне воли медного Петра ―
Нам нет дорог: нас водит на болоте
Огней бесовская игра.
Это строки из стихотворения «Китеж». Поэт писал их 18 августа 1919 в Коктебеле во время наступления Деникина на Москву. Он углублённо размышлял об отечественной истории, может быть, многое верно предугадал. Но его взгляд всё же лишён динамики, он статичен. Выходит, что русский дух всегда бунтует, но всегда нуждается в цепях. Но, что из этого следует, совершенно неясно. Автор лишь фиксирует неразрешимое противоречие и не даёт окончательного ответа.
Какие же проблемы ставит перед нами и к каким же решениям ведёт нас Шубкин? Во-первых, он утверждает, что вся советская система изначально и бесповоротно строилась на принуждении и насилии: от насилия гражданской войны к военному коммунизму и затем к сталинскому произволу и «застою».
«Ещё из произведений Маркса было известно о двух альтернативах: либо экономическое, либо внеэкономическое принуждение к труду, то есть насилие. Для революционеров насилие обладало огромной притягательностью. К тому же непрофессионал, взявшийся за такую невероятно сложную, требующую специальной подготовки работу, как управление, и не знающий, как решить ту или иную проблему, обычно прибегает к единственно знакомому ему методу — насилию. О нём слагались песни и научные труды. Оно было освящено авторитетом основоположников марксизма»2.
Вот как, даже основоположники марксизма ложатся у Шубкина в единую цепь насилия. В чём же тут заключается ошибка, точнее, откровенное враньё? Да в том, что публицист, любовно подбирая цитаты и эпизоды, связанные с насилием, наглухо игнорирует все эпизоды с насилием не связанные. У тех же основоположников на любую цитату о насилии можно найти десяток цитат, протестующих против насилия, осуждающих насилие, взывающих к гуманизму. Собственно, и насилие они рассматривали лишь как крайнюю, сугубо ответную и обязательно временную меру. Главную же цель своей жизни и своих трудов они видели в окончательном упразднении насилия.
О революционном насилии
Наконец, важно помнить, что сама революция разворачивалась на фоне ужасной, гибельной и бессмысленной Мировой войны. Собственно, цель революции и заключалась в том, чтобы остановить мировую бойню, прекратить войну. И началась революция с «братаний», прекращения огня на фронте. Вот, что говорили французские солдаты о большевистских агитаторах: «Мужество этих людей поражало нас… Они смело шли в наши расположения, вооружённые каким-нибудь десятком исковерканных на русский лад французских слов, но эти слова действовали на нас сильнее выстрелов: они разоружали нас»3.
Где же тут «притягательность» насилия? Собственно, первейшим декретом большевистского правительство и стало решение о прекращении войны и начале мирных переговоров. Вот слова из Декрета о мире Съезда Советов Рабочих и Солдатских Депутатов 26 октября 1917 г.: «Под аннексией или захватом чужих земель Правительство понимает сообразно правовому сознанию демократии вообще, и трудящихся классов в особенности, всякое присоединение к большому и сильному государству малой или слабой народности без точно, ясно и добровольно высказанного согласия этой народности, независимо от того, когда это насильственное присоединение совершено, независимо также от того, насколько развитой или отсталой является насильственно присоединяемая или насильственно удерживаемая в границах данного государства нация. Независимо, наконец, от того, в Европе или в далёких заокеанских странах эта нация живёт.
Если какая бы то ни было нация удерживается в границах данного государства насилием, если ей, вопреки выраженному с её стороны желанию — всё равно, выражено ли это желание в печати, в народных собраниях, в решениях партий или возмущениях и восстаниях против национального гнёта — не представляется права свободным голосованием, при полном выводе войск присоединяющей или вообще более сильной нации, решить без малейшего принуждения вопрос о формах государственного существования этой нации, то присоединение её является аннексией, то есть захватом и насилием»4.
Сколько протеста против насилия в этом официальном документе!
Я не хочу сказать, что революционная история напрочь лишена жестокости и насилия, я хочу показать её как сложный процесс столкновения различных тенденций, борьбы различных течений. И если в какие-то периоды торжествовала одна из этих тенденций (авторитарная, жестокая), то это не значит, что не было других. Собственно, сила действия равна силе противодействия.
Скажем, всплеск «красного террора» был связан не с «огромной притягательностью» насилия для революционеров, а с соразмерным всплеском террора «белого». Приведу ещё один документ, листовку Военно-революционного комитета Городского района Москвы 31 декабря 1917 г.:
«Довольно крови! Вы ведь не звери, а люди, братья! Что вы творите! Несётся голос испуганной буржуазии и сентиментальной интеллигенции навстречу борющимся на улицах пролетариату и солдатам.
А где были вы, глашатаи “братства” и “человечности”, когда мы, люди труда, ежедневно и ежечасно в продолжение долгих трёх лет не только кричали, но и со слезами умоляли: “Довольно крови!”
Тогда вы пели другую песенку, тогда вместо вашего призыва к братству и человечности в тысяче разных вариаций звучал один звериный лейтмотив: “Крови, больше крови! Крови без конца!”
С ненавистной жадностью братья терзали братьев, народы истерзали народы, а вы в своём кровожадном наступлении, не унимаясь, кричали: “Мало! мало! ещё крови!”
Прочь с дороги, ненасытные волки! Царству крови близится конец»5.
Здесь видим то же указание на ответный, реактивный характер революционного насилия, а также установку на окончательное преодоление насилия. И если Шубкин ссылается на прославление насилия в советских песнях, то в главной песне большевиков, «Интернационал», особенно выделены слова «Весь мир насилья мы разрушим».
И введению военного коммунизма, архитектором которого считается Троцкий, предшествовало предложение о введении продналога (то есть НЭПа), выдвинутое тем же Троцким. А потом был и сам НЭП. И даже в разгар сталинщины сохранялись определённые демократические права и свободы, завоёванные Октябрём.
Осуждая весь революционный и советский период как череду непрерывных насилий, Шубкин на самом деле выстраивает апологию насилия, поскольку призывает мириться с любым (в частности, с контрреволюционным) насилием и не сопротивляться ему, а во-вторых объявляет сталинский период самым главным и чистым выражением сути советского режима и самым закономерным следствием революции в России. Не слишком ли большую услугу сталинщине оказывает этот борец со сталинизмом?
Ну, а выход Шубкин, естественно, видит… в переходе к капитализму, то есть к старому «миру насилья». Последний раздел его статьи так и называется «Собственность и демократия». Там говорится об «экономическом стимулировании и регулировании народного хозяйства». Впрочем, как показала практика, при чисто «экономическом», то есть рыночном, регулировании хозяйство мгновенно перестаёт быть народным.
Приведу также рассуждение историка Вадима Роговина об идеологии и идеологах «перестройки»: «В советских энциклопедиях 50-80-х годов содержались персоналии Гитлера, Муссолини и т. д., но отсутствовали какие бы то ни было биографические справки о Троцком, Зиновьеве, Бухарине и других ведущих деятелях большевизма. Положительно характеризовались лишь несколько ближайших соратников Ленина, которым «посчастливилось» умереть до сталинского террора.
Тянувшаяся десятилетиями дезориентация советского общественного мнения относительно основных вопросов истории большевизма явилась решающей идеологической предпосылкой того, что в условиях горбачевской «гласности» антикоммунистической пропаганде удалось сравнительно легко «развенчать» в глазах широких масс весь большевизм во главе с Лениным.
«Перестройщики» и «реформаторы!» создали — совсем в духе сталинской «методологии» — очередную амальгаму, отождествляя на этот раз — под общим клеймом «тоталитаризма» — большевизм и сталинизм. В этой оголтелой антикоммунистической кампании терялись голоса немногих честных исследователей»6.
Выстраиванием такой вот амальгамы, то есть попросту подлогом и занимался Шубкин, Впрочем, как и большинство либеральных «прорабов перестройки».
Атомная энергетика под прицелом
Далее следует материал, посвящённый ядерной энергетике. Понятно, что буквально незадолго до публикации этого материала разразилась катастрофа на Чернобыльской АЭС и общество было настроено, мягко говоря, критически по отношению к атомной энергии, но всё же дискуссия строится далеко не в конструктивном ключе.
В материале собраны отзывы различных людей. И только один из этих людей имеет непосредственное отношение к отрасли. А.К. Полушкин, главный инженер Главного научно-технического управления Минатомэнерго СССР призывает не закрывать глаза на недостатки, но и не отказываться от технологий. Он предлагает трёхэтапную программу развития энергетики. На первом этапе «надо приложить максимум усилий для создания экологически чистых электростанций, сжигающих уголь, газ и нефть», затем постепенно отказаться от них с опорой на ядерную энергетику и переходить на альтернативные источники энергии.
Увы, в нашей стране возобладала порочная логика: либо заметать пыль под ковёр, либо резать под корень. На это проклятье российской истории обратил внимание итальянский журналист Джузеппе Боффа: реформаторские попытки в истории России, как правило проваливались, в итоге страна переживала длительные периоды политического и общественного застоя, заканчивавшиеся масштабной катастрофой, взрывом, что и приводило к вынужденному и бурному обновлению.
Развал СССР подтвердил эту закономерность. И нынешний застой во всех сферах, удушливая и гнетущая атмосфера, неуклонное усугубление всех проблем, похоже, готовят очередной взрыв.
Эмигрантский, контрреволюционный взгляд на историю
Раздел «Публикации и сообщения» содержит историческую публицистику Г.П. Федотова. И это также очень симптоматично. Во-первых, Федотов — белоэмигрант. С конца восьмидесятых нам усердно вдалбливали восторженное отношение к эмиграции. От Бунина до Бродского. Нам внушали, что уезжать из своего государства, если ты с ним не согласен — это хорошо, достойно и даже смело. Вина в любом случае будет не на тебе, а на государстве.
Потому так абсурдно выглядит сегодняшняя борьба с иноагентами в исполнении всех тех людей, которые навязывают нам Ильина, Солженицына и прочих в качестве примеров и образцов для подражания.
Заметьте, что даже в разгар перестройки, когда цензурные запреты, казалось бы, были окончательно сняты, информационное пространство оказалось расчищено именно для «правых» писателей и теоретиков, для консерваторов, для религиозников, а вовсе не для репрессированных и запрещённых коммунистов. Имена Троцкого, Бухарина, Зиновьева, Радека, Сержа, считавшиеся ключевыми и священными в двадцатые годы, так и остались под запретом до последних дней СССР, их произведения были опубликованы лишь в начале девяностых и то с обязательными издевательскими комментариями.
То же относилось и к зарубежным левым писателям и теоретикам. Скажем, такой крупнейший автор как Сартр до сих пор не переведён на русский язык в полном объёме, тогда как его либеральный друг и оппонент Камю переведён полностью. Маркузе переведён до сих пор не весь, а какие-нибудь ультраправые Шопенгауэр и Кьеркегор — пожалуйста.
В этом смысле негласный договор между неосталинистами, неолибералами и неоконсерваторами продолжает соблюдаться. Хвалебную книгу о Сталине запросто можно опубликовать в православно-националистическом издательстве «Вече», критику Сталина не возьмётся печатать ни один «солидный» издатель.
Но вернёмся к Федотову. Что же хочет нам поведать этот эмигрант (и, его устами, редакторы «Нового мира»)?
Главная идея его статьи «Рождение свободы» — это осуждение всех и всяческих революций и утверждение, что религия и церковь являются источником подлинной свободы. В частности, он ругает протестантское восстание против католицизма на том основании, что Реформация не принесла больше духовной свободы, «авторитет католической церкви был сейчас же заменён авторитетом новых пророков». Он осуждает идею «насилия ради спасения, ради любви» и настаивает, что «христианская свобода имеет более глубокие корни, чем практическую безысходность».
Аргументация сия весьма слаба и была уже многократно бита и задолго до Федотова, и после него. Начнём с того, что автор совершает подтасовку, ведь протестантская революция совершалась не ради освобождения от авторитета католической церкви, не ради какой-то абстрактной свободы, а прежде всего ради избавления от финансового и политического ига папского престола – от бесконечных поборов, от продажи индульгенций, от трат на роскошь князей церкви.
Приведём слова современника и соотечественника Федотова, нашего классика Максима Горького. Горький как раз и пишет о том, чем возмущала народ католическая церковь: «Он [народ] знал, что чин и место епископа продаются и что епископом может быть любой богатый и честолюбивый дворянин, не имеющий специального богословского образования. Знал, что между покупателями происходят соревнования в повышении цен за наиболее выгодное место «духовного вождя». Ему известно было, как глубоко отравила духовенство эта наглая торговля «благодатью божией»: «богобоязненный» епископ города Ареццо Теобальд публично сказал, что он «заплатил бы тысячу фунтов серебра, только бы искоренить проклятых торговцев местами». Вместе с этим народ помнил, что церковные «каноны» первых веков считали церковное имущество «достоянием неимущих» и назначали его «в помощь бедным», и очень хорошо знал, что это имущество вырастает из налогов, которые он же платит в пользу церкви. Фра Дольчино с женой и товарищами уже поднял против церкви вооруженную руку. Как и в первых веках, епископы, скрыв социальные основания «еретичества» начала эпохи средневековья, придали ему характер метафизический, объяснили внушением дьявола, врага Христовой церкви. Дьявол по своей весьма похвальной привычке рассуждал правильно: в начале XI века он внушил южнофранцузской секте «альбигойцев», что «собственность — зло», ибо «мир принадлежит всем людям, а частная собственность нарушает равенство людей». За это еретическое верование папа Иннокентий III организовал «крестовый поход» против «альбигойцев»: свыше 20 тысяч жителей города Тулузы были убиты, и посол папы, наблюдая истребление людей, кричал: «Убивайте всех, всех! Бог найдет своих!» Это не излечило еретиков, папе пришлось организовать второй поход против них, и граф Симон Монфор, командир войск церкви Христовой, перебил тысячи мужчин, женщин, не щадя и детей, разорил всю провинцию Прованс и получил ее в собственность от благодарной и победоносной церкви»7.
Протестантизм был ещё самым умеренным и компромиссным вариантом восстания против римо-католического ига, потому светские владыки европейских стран столь охотно и поддержали его. И своих целей они достигли.
Что же касается второй части тезиса Федотова – о том, что религиозная свобода приводит к образованию множества сект, которые начинают воевать между собой, в то время как только под властью единой католической церкви люди смогут жить в мире – то ответить Федотову очень просто. Религия ни в каком виде не сможет сделать людей счастливыми, поскольку она по сути своей враждебна гуманизму и правде. Ни под властью «великого инквизитора», ни в раздроблении мелких сект, люди не смогут жить мирно, свободно и счастливо.
Только светское государство, которое сознательно отделит себя от любых сект и религий, сможет принудить религиозных людей к миру и воспрепятствовать их непрерывной вражде. Истинно научный взгляд на мир не авторитарен, поскольку понимает ограниченность всякой истины, и всегда готов скорректировать свою картину мира под воздействием разумных доводов. Он не имеет вечных догм, которые требовалось бы насаждать силой или защищать силой же от «еретиков».
Федотов же, колеблясь между католической церковностью и интеллигентской либеральщиной, в итоге приходит к восхвалению английской общественно-политической модели, как наиболее старой из либеральных систем и, соответственно, сохранившей больше средневековых элементов (церковь, монархия). Видимо, федотовская идея, по мысли редакторов «Нового мира», должна была в тот момент удовлетворить и советских либералов-западников, и религиозников-почвенников.
Бить по Французской Революции, чтобы попасть в Русскую
В паре с этим материалом идёт статья С. Ларина «Книги Алданова будут читать» в рубрике «Книжное обозрение». Алданов это точно такой же эмигрант и ярый контрреволюционер, как и Федотов, так что идеологи «Нового мира» снова бьют в ту же точку.
Безусловно, Алданов талантливый автор, особенно если сравнивать его с советскими третьестепенными или любыми современными писателями, но выбор «Нового мира» на него пал не вследствие таланта, а вследствие его позиции. Давайте прислушаемся, почему же, по мнению С. Ларина, книги Алданова следует читать.
Во-первых, ради «отхода от стереотипов». Как мы уже поняли на примере Г. Федотова, провозглашаемый «прорабами перестройки» отход от стереотипов оказался лишь движением к новым (старым) стереотипам. Так что, думаю, дело тут не в стереотипах, как таковых, а в их содержании.
Речь в данном случае идёт о романе Алданова «Девятое термидора», опубликованном в издательстве «Сельская молодёжь». Роман посвящён развенчанию Великой Французской Революции и конкретно якобинской диктатуры. Понятно, что Алданов смотрит на события давнего прошлого сквозь призму прошлого недавнего, то есть, нападая на революцию французскую, он метит в нашу, российскую, революцию. Атакуя якобинцев, он целит в большевиков. И это устраивает его позднесоветских издателей.
Робеспьера Алданов упорно именует диктатором, хотя сам же утверждает, что Робеспьер в последние минуты пытался призвать Коммуну к восстанию. Поступают так диктаторы или нет? Как известно, ни Наполеон, ни Гитлер, ни Александр I на такое не решились даже в самые критические минуты своего царствования. Всё-таки диктатор, призывающий народ к самостоятельности, это уже не совсем диктатор, или даже совсем не диктатор.
Алданов ненавидит Робеспьера за свержение власти жирондистов. Последних же Алданов считает мучениками. Видимо, такой подход повторяет его взгляд на события 1917 года: доверие к Временному правительству и ненависть к большевикам. Подтекст алдановского сюжета звучит так: Ленин – диктатор, возвысившийся на крови меньшевиков и эсеров. Народ как субъект из такой схемы выпадает напрочь.
«Видимо как раз «нетрадиционный» подход М. Алданова к оценке Великой французской революции долгие годы служил главным препятствием к возвращению писателя в родную литературу»8, — сетует Ларин. Однако, чего ж тут «нетрадиционного»? Считать якобинцев фанатиками, а Робеспьера – кровожадным властолюбцем, это западнолиберальная традиция подхода к Великой Французской революции, не прерывавшаяся вплоть до наших дней и присутствующая как в официозных научных трудах, так и в массовой культуре (разве что с добавлением клубнички в виде инсинуаций о нетрадиционной ориентации Сент-Жюста). В этом русле двигалась и отечественная либеральная историография. И из этой традиции Алданов никуда не выпадал.
Скорее уж в Советском Союзе со временем произошёл пересмотр и переосмысление этой традиции, состоялось оправдание и даже романтизация якобинцев и их вождей. Так что Алданов мыслит вполне предсказуемо и стандартно. Назад к этим западнолиберальным стандартам и стремится развернуть свою паству позднесоветская интеллигенция.
Сам С. Ларин благополучно пережил развал СССР и до последних лет так и работал в журнале «Новый мир». Столичные щелкопёры меньше других потеряли от развала страны, которую они похоронили.
Окончание следует.
Примечания
1 Маркс К. Капитал. Т. 1. ГИПЛ. 1952. С. 754.
2 Новый мир. 1989. №4. С. 166.
3 Истроия отечества в документах. 1917-1993 гг. Ч.1 1917-1920 гг. М.: Илби. 1994. С. 146.
4 Там же. С. 88.
5 Там же. С. 90-91.
6 Роговин В. Сталинский неонэп.
7 Горький А.М. Собр. соч. в 30 т. Т. 27. М.: ГИХЛ, 1953. С. 200.
8 Новый мир. 1989. №4. С. 254.
Тыр-пыр-Новый-мир. Почему мы не можем родить русскую идею (Часть 3): 1 комментарий