«Новый мир» и чувство старости
Вот теперь мы можем обратиться далёкому 1989 году, когда СССР ещё казался незыблемой твердыней, но на самом деле был уже обречён на гибель. Откроем рупор отечественной либеральной оппозиции, журнал «Новый мир» и прислушаемся к его авторам, к зачаткам той идеологии распада и поражения, с которой мы живём по сей день.
Во-первых, мы увидим здесь заслуженно забытый роман-притчу Анатолия Кима «Отец-лес», натужно-глубокомысленный, претендующий на вневременность, абсолютность. Стремясь дистанцироваться от своей эпохи, он в итоге вместе со своей эпохой и канул. Действие разворачивается в лесу, вдали от цивилизации, автор стремится поставить своих героев один на один с одухотворённой природой, и выходит какая-то стыдливая теология, разбавленная религия.
Жанр произведения обозначен как роман-притча, и это весьма характерно. Вполне закономерно, что накануне катастрофы в среде писателей возобладали настроения бегства от действительности. И если у широких масс это выражалось в интересе к фантастике, мистике, религиии, то у интеллектуалов это могло проявляться в отвлечённом философствовании. Если бы люди были готовы посмотреть в глаза правде и интеллигенция помогла им в этом, то и катастрофы удалось бы избежать.
Сам жанр притчи провозглашает вневременность описываемых событий. «Что было, то и будет». Нет смысла бороться за построение лучшего будущего, ибо во все времена человек одинаково счастлив и одинаково несчастлив. Уютная философия бездействия.
Поэтому и действие романа переносится в лес, подальше от цивилизации с её насущными проблемами, а человек приравнивается к растению: «Оставшись один без жены Насти, которую он отвёз назад в Кочемары и там похоронил на родном погосте, Степан повёл прежнюю жизнь, — но уже была она без кудрявой кроны, с обломленными ветвями, и ствол этой жизни глубоко задуплился, в нём завелась многочисленная насекомая живность, ковырявшая плоть древесины. Какой-то мохнатый зверёк поселился в дупле и стал бегать ночами вверх и вниз по стволу, Степан ощущал на себе острые коготки, и беспокоил его едкий дух зверушечьего гнезда, от которого исходила невнятная угроза всему древу Степановой жизни. Словно оттого, что внутри этой древесной жизни завелась жизнь чужеродная, хищная, хитрая, — старый лесной исполин словно оказался кем-то и как-то отмеченным, во всяком случае крошечный зверёк поселился в дупле ни у кого не спрашиваясь, расположился вполне по-хозяйски и преспокойно посиживал там, сверкая глазками-бусинами, и наглая его уверенность в том, что можно поселиться здесь как бы на вполне законных основаниях — эта небоязнь маленького хищника особенно смущала Степана, когда ранними осенними вечерами дремал он на тёплой печке, подложив под голову обмятый старый валенок»1.
И так далее ещё много-много страниц.
Притчевость, вневременность, бегство от цивилизации к дикой природе, от общественной жизни в жизнь частную, внутреннюю. Причём это бегство не вынужденное, бегство не от репрессий, ибо на сломе систем государственный аппарат слабел и гласности становилось больше. Выяснилось, что советская интеллигенция к этому моменту уже полностью морально и интеллектуально обанкротилась. Не случайно в приведённом отрывке упоминаются похороны и погост. Так эти образы до сих пор и не отпускают отечественную литературу. Об этом до сих пор и пишут наши авторы.
Наверное, единственная внятная общественно значимая тема романа «Отец-лес» — это тема экологическая, противостояние забуксовавшей в своём развитии индустрии и разорённой природы. Увы, даже эта тема оказалась подчинена задаче развала страны. Казалось бы, экологическую тему можно разрабатывать в модернизационном ключе, требовать усовершенствования технологий, более строгого, планируемого использования ресурсов, отказа от бездумного потребительства, от капитализма; но у нас, в той культурно-политической обстановке тема экологии была вывернута наизнанку, как призыв к движению вспять, к доиндустриальному этапу развития. Такое решение психологически облегчало задачу развала экономики, разрушения целых отраслей и превращало предательство правителями собственного народа в некое космическое возмездие за «неправильное направление развития», то есть перекладывало вину с власти на народ. Хотя, конечно, доля народной вины за то, что народ недостаточно сопротивлялся всеобщей разрухе и кремлёвскому предательству, налицо.
Если же зачем-то захочется помучить себя стонами о земле и почве, то лучше почитать Астафьева, Распутина или Айтматова. Там будет и вся та же притчевость, та же обида на цивилизацию, граничащая с мизантропией. Это стремление присутствует в сознании современного обывателя, но для того чтобы его понять, достаточно посмотреть пару фильмов тех лет, а то и коротенький мультик вроде экранизации «Коровы» Платонова. Читать кимовскую «простыню» для этого необязательно.
Не будем задерживаться на такой же скучной и лишней повести Сергея Каледина «Стройбат» и, наоборот, яркой и незаслуженно забытой поэме Вадима Антонова «Помиловка». Ибо речь сейчас не о литературе, а об идеологии.
Весьма показательны в этом смысле стихотворения Глеба Горбовского. Подборка буквально начинается со строк, которые могут охарактеризовать усонастроение позднесоветской интеллигенции:
Под вселенский голос вьюги
на диване в темноте
поразмыслить на досуге
о Пилате и Христе.
Вот этим и занялась в большинстве своём наша интеллигенция: отгородившись от мира, от страны и от народа, принялась в темноте своей частной жизни тешиться религиозными фантазиями. Этим она в большинстве своём занимается и по сей день.
В стихотворениях Горбовского всё «общественное» вызывает брезгливую усмешку («На звонок мой «общественный» не ответил никто», «Справочку, а также паспорт выдал медицинский чин»), только абстрактное и личное достойно почтения («истина», «совесть», «смерть»). Индивид как бы общается с вечностью, с космосом напрямую, минуя человечество, народ, даже ближних, презренно именуемых толпой. Приятная самоизоляция «на диване в темноте».
А вот финал стихотворения «Красное и белое» звучит прямо-таки пророчески, предвосхищением всенародной травмы:
…Но, вычерпав время напрасное,
над белым, чью грязь не отмыть,
мы будем оплакивать красное
и маршами душу томить.
Антисталинский роман
И вот теперь мы подходим к очень важному культурному явлению, к роману Джорджа Оруэлла «1984». Впервые официально опубликован у нас он был именно в журнале «Новый мир» в 1989 году (№№ 2, 3, 4).
Роман этот безумно популярен по сей день. Его активно переиздают, неуклонно продают, покупают и даже читают. Сколь ни скуден был бы ассортимент книжного магазина, «1984» обязательно будет стоять на полке. Библиотека электронных и аудиокниг «ЛитРес» признала «1984» самой продаваемой книгой 2022 года2. Именно в качестве автора «1984» Оруэлл не покидает рейтинги самых популярных и влиятельных писателей.
Понятно, что сам роман, рисующий антиутопическое общество «недалёкого будущего», был направлен автором против сталинизма. В таком духе он и был прочитан советским читателем времён «перестройки». Проблема заключалась в том, что сперва стало очевидным, что со смертью Сталина сталинизм никуда не делся, что он пережил даже ХХ съезд и «хрущёвскую оттепель», что его метастазы проникли глубоко в советское общество. Все попытки как-то его преодолеть не давали удовлетворительного результата.
А затем образ сталинизма был перенесён не только «вперёд», на последующий период, но и «назад», то есть понятие «сталинизм» было приравняно к понятию «социализм». Выходило, что вообще все левые антикапиталистические силы — от умеренных социал-демократов до троцкистов и чуть ли не анархистов — сплошь несут на себе клеймо сталинизма, являются лишь случайными отклонениями от его генеральной линии, от его магистрального пути. Стало быть, «1984» превращался в книгу чуть ли не обо всей российской истории.
Правда, в таких космических обобщениях терялось своеобразие книги и растворялся конкретный авторский посыл, тоже, надо сказать, не лишённый несообразностей и противоречий.
Действие романа разворачивается в предполагаемом будущем, после того как в Великобритании произошла революция и утвердалсь некая разновидность усовершенствованного сталинизма. Представление о недавнем прошлом, о других странах, да и о внутренних делах заменено пропагандистскими россказнями.
И действительно, описание дореволюционного прошлого Англии в антиутопии Оруэлла удивительно совпадает с тем, как рисовали прошлое в советской пропаганде: «В книгах по истории говорится, что жизнь до революции была совсем не похожа на нынешнюю. Ужасное угнетение, несправедливость, нищета — такие, что мы и вообразить не можем. Здесь, в Лондоне, огромное множество людей с рождения до смерти никогда не ели досыта. Половина ходила босиком. Работали двенадцать часов, школу бросали в девять лет, спали по десять человек в комнате…»3
Основные черты мира орвелианской антиутопии известны всем: двухминутки ненависти, Большой Брат, Министерство Правды и Министерство Любви, ангсоц, новояз, двоемыслие. Проблема этого произведения заключается в том, что оно практически мгновенно превратилось в орудие холодной войны. Антисоветская пропаганда взяла этот роман на вооружение и с этой целью примитивизировала его, сузив его содержание до простой антисоветской и антисоциалистической агитки. В качестве таковой его и тиражируют и читают по сей день.
Всесилие системы
Между тем Оруэлл направлял остриё своей сатиры именно против сталинизма в частности либо уж против всего человечества разом, но не конкретно против СССР или против социализма как идеи. Важным материалом для «1984» послужили «московские процессы» и, шире, сталинские репрессии, которые затронули не только советский народ, но и другие народы и прежде всего коммунистов других народов.
Оруэлла потрясла с одной стороны совершенно варварская обстановка московских процессов над большевиками, с пафосными речами, истерическими воплями и кровавыми расправами, а с другой — самооговоры и взаимные оговоры обвиняемых. Убеждённые революционеры превращались в трусливых лжецов, отважные полководцы униженно молили о пощаде, преданные товарищи открыто клеветали друг на друга.
«Вывод возможен только один: их признания были ложью.
Конечно, не бог весть какое открытие. Уже тогда Уинстон не допускал мысли, что люди, уничтоженные во время чисток, в самом деле преступники…»4
Как тут человеку искреннему было не разочароваться в способности личности сохранить себя перед давлением аппарата, как не уверовать во всесилие бездушной системы с её вездесущей тайной полицией, пропагандой и новейшими методами пыток?
Важно понять, что роман «1984» насквозь пронизан тоской по погибшей революции и болью за её провал. Посмотрите, каким лиризмом пронизано описание встречи трёх бывших революционеров Джонса, Аронсона и Резерфорда. Эта сцена через песенку «Под развесистым каштаном» рифмуется со сценой встречи протагониста Уинстона с его любовью Джулией. Стало быть революция ставится вровень со святым чувством любви.
Именно провал революции заставляет Оруэлла разочароваться в человечестве. Окончательным толчком для начала работы над романом для него послужило важное историческое событие — Тегеранская конференция (28 ноября — 1 декабря 1943 года), на которой союзники Сталин, Рузвельт и Черчиль, уже предвидя конец Второй мировой войны, договорились о разделе мира на сферы влияния. Образ трёх властных стариков, договаривающихся о судьбах миллиардов людей послужил для него толчком, неким выводом после долгих размышлений о неприятии современного ему государства как такового. Для него буржуазная демократия ничуть не менее тоталитарна, чем сталинский СССР. Многие из описываемых им в романе явлений он брал не из сообщений о жизни «по ту сторону железного занавеса», а из окружавшей его действительности. Скажем, то же Министерство Правды — это Министерство Информации Великобритании.
«1984» позже был интерпретирован западными критиками как «антитоталитарный роман». Концепция тоталитаризма тогда ещё только складывалась, но предназначение её было не научное, а чисто политическое: приравнять друг к другу двух заклятых врагов, социализм и фашизм. С этой целью для описания «тоталитарного государства» подбирались исключительно такие черты, которые были присущи и СССР, и нацистской Германии (сильное государство, государственная пропаганда, контроль государства над различными сферами духовной жизни). При этом намеренно опускались и замалчивались те черты, которые роднили нацистский режим с «западными демократиями».
Роман Оруэлла тут очень пригодился. Хотя сам Оруэлл неоднократно подчёркивал, что «англо-американские миллионеры» ничуть не лучше Сталина, а «»свободная» конкуренция для огромного большинства людей означает тиранию, пожалуй, более ужасную… чем тирания государства»5.
Ошибки антиутопистов
Говоря о «1984» нельзя не упомянуть две другие антиутопии, предшественницы этого романа, «Дивный новый мир» Хаксли и «Мы» Замятина. Причём первичен здесь именно замятинский роман. Оруэлл сам отмечал, что «Дивный новый мир» является производным из «Мы» и удивлялся, что «никто не обращал на это внимания». Причём Оруэлл считал «Мы» не только лучше, но и более актуальнее произведения Хаксли, поскольку Замятин описывал «восстание первобытного человеческого духа» против рационализированного, механизированного, стерильного мира.
Поэтому придётся сказать пару слов и о замятинской антиутопии, которую также взяли на щит либералы-антикоммунисты. Пожалуй, глубже всех творчество Замятина и его роман проанализировал наш критик Александр Воронский.
Во-первых, он напоминает, что сам Замятин начинал как революционер, борец с царским режимом, который казался ему удушающим, как и всякая система. Замятин шёл вместе с русской революцией, был её попутчиком, но до определённой точки, когда он разочаровался в большевистском режиме, в революции и придумал свою злую пародию на социализм — антиутопию «Мы». Но надо помнить, что даже разрыв с революцией и большевизмом не сделали Замятина ни монархистом, ни либералом на западный манер. В своих эмигрантских произведениях, «Островитяне», «Ловец человеков», Замятин зло высмеивал западное общество, тогда как прочие писатели-эмигранты пели дифирамбы западной цивилизации, противопоставляя её варварской Руси и «злокозненным большевикам».
Воронский тонко подмечает: «Замятин художник-экспериментатор, но экспериментатор особый. У него эксперимент доведен до крайности, до предела, так сказать, эксперимент в чистом виде»6. Так вот роман «Мы» и является такой схемой, где механистически противопоставлены друг другу две абстракции, две крайности: абсолютный порядок и абсолютный хаос. Порядок стремится к неподвижности, а хаос — к «броуновскому движению». Конечно, жизнь не укладывается в подобные схемы, и потому подобной антиутопией нельзя ничего опровергнуть или доказать.
К определённому схематизму мышления склонялся и Оруэлл. Лучший из интерпретаторов его романа, историк и публицист Исаак Дойчер, верно заметил, что, как и большинство английских социалистов, Оруэлл никогда не был марксистом, не смог понять сложную диалектику марксизма. Оруэлл тяготел к механистическому ньютонианскому материализму, и потому он не замечал противоречий внутри торжествующего мирового зла.
Как человек искренний и честный, он был потрясён и надломлен тем, что он увидел в Испании. «[Сталинские] чистки и их отзвук не только уничтожили спаянное единством цели братство. Он [Дойчер] не только увидел, как внутри осажденной республиканской Испании внезапно разверзлась пропасть между сталинистами и антисталинистами. Это непосредственное последствие чисток было перекрыто «иррациональной стороной тоталитаризма — человеческими жертвоприношениями, жестокостью как самоцелью, поклонением Вождю» и «оттенком зловещих рабовладельческих цивилизаций древнего мира», распространяющимся на современное общество»7.
То есть, разочаровавшись в коммунизме и революции, Дойчер разочаровался в человечестве и в цивилизации вообще. И это яркая иллюстрация революционного лозунга «социализм или варварство». Не понял Дойчер и диалектического, волнового хода развития человеческой истории, когда за спадами следовали подъёмы, за «тёмными веками» наступало Возрождение.
Не мог писатель знать и о том, что далеко не все жертвы Сталина были морально сломлены и отреклись от своих идеалов. На сталинских открытых процессах публике демонстрировали лишь тех, кого удалось подчинить и заставить участвовать в фарсе показного «правосудия». Тогда как сотни (тысячи) людей, не сломленных пытками и ложью, приходилось казнить тайно. Например, так поступили с Александрой Соколовой, первой женой Троцкого, которая была схвачена, но не фигурировала ни в одном из московских процессов, не давала фальшивых показаний и пропала без вести где-то в сталинских застенках.
Стало быть, верность, а может и любовь, оказались сильнее одной из самых отлаженных и безжалостных систем по перемалыванию человеческих душ.
Все эти выводы пригодятся нам для анализа прочих публикаций «Нового мира».
Пастернак и Битов
Далее редакция публикует ранние стихотворения Пастернака, написанные в разгар революции и гражданской войны. Делается это для того, чтобы, пока ещё аккуратно и с оглядкой, уколоть революцию и противопоставить ей авторитет великого поэта, многократно упоминается в комментариях и антиреволюционный роман Пастернака «Доктор живаго». Революция же в комментариях настойчиво именуется «трагедией». Как будто не было трагедией всё то, что привело Россию к революции, и как будто не была революция выходом из этой многовековой трагедии.
Затем идёт проза Андрея Битова, в которой порой остроумно (а порой не очень) высмеивается советская действительность периода «оттепели» и «застоя». В результате помещения рядом этих двух материалов — незрелой поэзии Пастернака и уже слегка залежавшейся прозы Битова — вырисовывается вывод: стоило ли устраивать «кровь и ломку, каких не видел мир»8, чтобы потом окунуться в то царство серости, стукачества и двоемыслия (оруэлловский термин), которое описывает Битов.
Подмена, как всегда, заключается в спрямлении исторических кривых. «Стоило ли идти за Лениным, если на смену ему пришёл Сталин?» «Стоило ли строить советские заводы, если потом они все обанкротились и развалились?» «Стоило ли защищать Украину от Гитлера, если теперь там заправляют бандеровцы?» Стоило. Стоило. Стоило. Просто победу нужно не только одержать, но и удержать и развить.
Завоёванные Лениным и его соратниками свободы и народовластие нужно было уберечь от сталинских притязаний. Не удалось. Но саму ценность революционных свобод это ни капельки не принижает. Иначе мы превратимся в лисицу из басни «Лиса и виноград», которая называет виноград кислым, лишь чтобы самой было не обидно. Так и всю советскую эпоху вместе с её достижениями мы теперь называем «кислыми», чтобы было не так горько.
Продолжение следует.
Примечания
1Новый мир. 1989. №4. С. 17.
2Роман Оруэлла уступил лишь книжке Ольги Примаченко «К себе нежно», которую сегодня уже никто не помнит. На третьем и четвёртом месте также была всякая инфоцыганская чепуха, так что в разряде художественной литературы «1984» оказался стопроцентным лидером. («ЛитРес» назвал самыми продаваемыми книгами 2022 года «К себе нежно» и «1984». https://www.kommersant.ru/doc/5720215)
3Оруэлл Дж. «1984» и эссе разных лет. М.: Прогресс. 1989. С. 73.
4Там же. С. 67.
5Цит. По: Orwell’s Notes on 1984: Mapping the Inspiration of a Modern Classic. https://web.archive.org/web/20230101073207/https://lithub.com/orwells-notes-on-1984-mapping-the-inspiration-of-a-modern-classic/.
6Воронский А. Искусство видеть мир. М.: Советский писатель, 1987. С. 112.
7Deutscher I. 1984 – The Mysticism of Cruelty. https://www.marxists.org/archive/deutscher/1955/1984.htm.
8Комментарий Е.Б. Пастернака // Новый мир. 1989. №4. С. 131.
Что случилось ... 